Чтение онлайн

Открыл дверь. На полу валялась расколотая ваза, кот сидел под столом, облизывая окровавленный нос, дрозд воинственно бегал вдоль решетки.

— Досталось? — сказал я Васюте и вознамерился прочесть ему лекцию о правилах поведения, однако он стыдливо шмыгнул меж моих ног и умчался на кухню.

Наблюдения прекратились. Подошла зима, и кот не слезал с печи, разве только за едой и нуждой.

Дрозд по-прежнему охотно сидел у меня на руках, позволял гладить по спине и пачкал колени известковым пометом.

Приемыш

не любил сидеть в клетке. Он пользовался каждым удобным случаем, чтоб немного полетать, побегать на полу, поклевать земли в цветочных горшках на подоконнике или выкупаться в тарелке с водой, которую я ставил на пол. К купанью птица относилась серьезно и как бы священнодействовала. Сначала дрозд подходил к тарелке и пробовал воду клювом, потом он размешивал ее быстрыми круговыми движениями, легонько ополаскивал голову, после чего забирался в тарелку с ногами и долго стоял, склонив голову набок, отмачивая налипшие соринки и грязь. Лишь после всех этих процедур начиналось купание в полном смысле, когда Приемыш полоскался, как утка, подхватывая крыльями воду на спину и блаженно замирая, распустив все перышки.

При этом дрозд никогда не забывал настороженно оглянуться, как настоящая дикая птица.

Однажды, не закончив купанья, он вдруг визгливо застрекотал и взлетел на стол.

Из-за приотворенной двери я увидел такой алчный, светящийся взгляд Васюты, какого еще не видывал.

«Не миновать беды», — подумал я тогда.

А через несколько дней на работе я вдруг припомнил, что дверца садка осталась открытой с утра.

Весь день я мучительно представлял картины самой ужасной расправы, которую учинил кот над птицей.

Вот он прыгает на клетку, ныряет в дверь, писк, возня и все кончено. Приемыш погиб.

Или кот подстерег его, когда дрозд беспечно прогуливался на полу.

Или…

Я едва дождался конца уроков. Почти бегом побежал к дому. Отворил дверь, с тяжелым сердцем вошел в комнату. Так и есть. Клетка пуста. Я искал взглядом перья и кровь. Но ничего не было нигде. «Конечно, он задушил его и унес куда-нибудь в укромное место на кухню», — подумал я, шагнул за порог и просто обомлел от удивления.

На полу, возле Васютиной чашки с объедками и моченым в молоке хлебом преспокойно стоял Приемыш. Он неторопливо выхватывал крошки посочнее и глотал их с той особенной быстротой, какая присуща насекомоядным птицам из породы дроздов. Проглотнет, посмотрит, подумает, снова проглотнет. А позади, шагах в пяти от птицы сидел Васюта, грустно посматривая на непрошеного гостя.

Время от времени дрозд оборачивался, грозно щелкал клювом и сердито стрекотал для пущей острастки. Затем снова принимался за еду.

Я взял обиженного кота под пушистое брюхо и унес в соседнюю комнату. Почему-то мне стало жаль его.

Болото. Скажешь — и одному припомнится зыбучая

трясина, провалы с застойной торфяной жижей, другому — зелень сырых лужаек с невысокими елками, с обломками гнилых берез, иному — неоглядная камышевая топь.

Болото… Страна лягушек и осок, невнятных шорохов и чистых птичьих голосов… Я расскажу вам про эту страну. Я бывал там часто и полюбил ее.

Болото начиналось сразу после загородных улиц. Последние кривые домишки смотрели прямо на него. Это был заброшенный торфяник. Разрабатывался он лет тридцать назад и с тех пор зарастал, год от году становился глуше.

В залитых дегтярной водой разрезах дремуче рос тростник и рогоз, лягушатник пустил по воде свои плавающие сети. По сухим горбоватым релкам густо поднимался осинник, березы и ольхи, кое-где оттененные кривыми сосенками с яркой и светлой болотной хвоей.

Глушь и дичь на таких релках. Черемуха, ива, хмель, вьюнки и неизвестно почему растущая тут высокая крапива образуют сплошную цепкую зеленую ткань, через которую невозможно пройти иначе, как прорываясь и продираясь с живым треском, хрустом и шелестом.

Через десяток метров, покрытый ссадинами от сухих ветвей, ошпаренный крапивой, изъеденный клубящимся полчищем голодных комаров, начинаешь отступать, и путь назад так же тернист и труден, как продвижение вперед.

Зато в таких вот дремучих углах водятся не очень известные уральцам соловьи, и повидать их, пожалуй, стоит.

Соловей — птица угрюмая, живет скрытно, петь любит по немым ночам, на белой заре. Оттого, знать, сложилось ходячее мнение: «Соловьи у нас не живут, холодно им.

Вот на Украине, там их как воробьев… по вишням гнездятся десятками».

А гнездятся соловьи на земле.

Есть на торфяных релках широченные сухие кусты — дромы. Получаются они оттого, что хмель и вьюнки душат живой куст. Он засыхает на корню.

Дром — самое соловьиное место. Соловей в таком кусте шмыгает, как мышь — нескоро его заметишь — и чувствует себя в полной безопасности. Часто подпускает он наблюдателя метра на два, и неизвестно пока, кто удивляется больше — человек доверчивости птицы или соловей терпению человека, облепленного роем комаров.

Не шевелишься. Обрадованные комары поют и зудят, щекотно ощупывают шею, лоб и виски, примериваясь, куда бы получше вколоть хоботок, а птица сидит тихо, в упор глядя круглыми черными глазами. В них нет страха — одно добродушное любопытство и словно усмешка.

Посидев молча, соловей начинает поводить хвостом вверх и вниз, вкрадчиво приговаривая: «карр… каррр… каррр…»

«Ну, что, мол, ты ждешь? Спеть, что ли?»

Замрешь — и птичка вдруг начнет выкрикивать свою звучную, щелкающую, рокочущую песню. Трепещет ее серое горлышко, вибрирует язычок, вздрагивает рыжий хвост, глаза же смотрят загадочно и напряженно: «Что? Каково?» — чудится вопрос.