Чтение онлайн

Люблю проснуться и лежать. Особенно если за окном дождь.

Лежишь. Капли стекают по холодному стеклу. А под одеялом тепло.

И не нужно никуда.

А сегодня, как назло, солнце, и на работу очень даже нужно.

Терпеть его не могу, солнце это. Особенно в Питере. Особенно летом.

Ну стоило город на болоте строить, чтобы тут солнце было?

И капли на стекле засохли. И жара.

Блин.

И мама еще

будить меня пытается. Уже четвертый раз приоткрывает щелку, просовывает в нее рот, чтобы тихо что-то сказать.

Мама не умеет будить.

Во сне даже комар лучше такого зудежа. Его хотя бы пришлепнуть можно.

С утра съезжу в офис, потом к Тохе, потом с заказчиком пересекусь. Так, наверное, все успею.

Да встаю я, встаю.

Когда в белые ночи жара, ни один кондиционер не помогает. Толщина стены в доме с мою кровать. Если эту стену прогреть – всё, дома баня. А солнце круглые сутки светит.

Только москвичам белые ночи в Питере могут нравиться. Уверен, на Петроградке все как один эти ночи дурацкие ненавидят. А если говорят, что любят, значит, ненавидят где-то глубоко в душе. Хотя и ждут их зимой.

Хотя бы плеснуть на лицо прохладной водой, как-то полегче стало бы. Но эту воду холодной не назвать. Она прохладная и потому кажется липкой.

Мама еще кофеек погорячее заварила, как назло. Рассказывает что-то. Есть у нее манера – не давать нормально поесть своими разговорами. И телик не давать смотреть нормально, загородила и стоит. А ведь там Бритни Спирс в самолете пляшет. Изображает, будто очень соблазнительная.

Заказчику надо будет сегодня цену сказать, чтобы я точно был уверен, что мне на все хватает.

Да, на мотоцикле я, мам.

Будет теперь мозги промывать, как небезопасно и все такое.

В прихожей прохладно. Потому что в ней нет ни окон, ни наружных стен, есть только дверь в прохладную парадную.

Надо бы мне «казаки» нормальные купить, а то в кедах на моцике как-то не понтово.

Да, мам, все, пошел.

Где-то к девяти.

Ну все, давай.

Пацаны, я что хочу сказать. Я хочу сказать, правильный Колян был чувак.

Не, я не про то, что он мой «гелик» намутил. Намутил, кстати, так, что не стыдно и на параде с президентом проехаться. Я про то, что он вообще правильный чувак был.

Подлей-ка, Семеныч, что застыл-то.

И пацаненка этого пришибленного он ведь тоже приютил. Ты вот смог бы так? Вот и молчи, а он приютил.

Что?

Я ему обещал. Мы с Коляном договорились: меня ушатают – он мой «гелик» себе возьмет, он ласты склеит – я его пацаненка к себе заберу.

Вот и забрал. Сидит в коляске своей. Смотрит. Что я его, брошу, что ли?

Я их вместе с собакой и забрал, да.

Не спи ты, Семеныч. Серега, забери у него бутылку.

А потому что бестолковое ты чучело, Семеныч.

Давайте, ребзя, за Коляна, не чокаясь.

Пусть ему там хорошо будет.

Оп-па. Пошла, родимая.

Альберт Петрович любит две вещи: лежать на диване и жить воспоминаниями, которых у него почти нету.

Диван у Альберта Петровича старенький, продавленный. К таким диванам точнее всего подходит слово «рухлядь». Когда-то на нем лежал дед Альберта Петровича, потом отец, а теперь он сам. Кто-то, наверное, и до деда на нем лежал, но это неважно. Потому что какая разница, кто лежит, ведь главное, что ничего не происходит.

От этого и весь уют, что ничего не происходит.

Именно поэтому у Альберта Петровича почти нету воспоминаний, которыми он живет.

Более того, если эти воспоминания и есть, они так похожи на то, что сейчас вокруг Альберта Петровича происходит, а точнее, не происходит, что можно перепутать и задуматься: а воспоминания ли это?

В этом смысле Альберт Петрович симметричен: что бы ни происходило, все остается по-прежнему.

Как и все мы, Альберт Петрович идет к какому-то концу. В этом смысле он как обрыв – закончится, и все.

Иначе перед концом что-то должно будет меняться и вокруг, и внутри Альберта Петровича. А это так на него не похоже.

Рядом с диваном стоит табуретка. На табуретке – чашка. Внутри чашки коричневые разводы. Они от холодного чая, который вместе с пакетиком живет в чашке.

Как-то жена оставила мне кастрюлю с котлетами и уехала на три недели. А я про эту кастрюлю позабыл, потому что бродил по друзьям. Проголодавшись на третьей неделе, я обыскал холодильник и нашел ее. А открыв крышку, испугался.

Что-то белое и большое колыхалось щупальцами из кастрюли мне навстречу.

Я выкинул кастрюлю на улицу. Чтобы оно не вылезло и не победило меня во сне ночью.

Почему такое не вырастает из чая Альберта Петровича, непонятно. Видимо, оно питается твердой пищей. Или чай крепковат. Или оно знает, что ничто не должно меняться. Вот и не растет.

Альберт Петрович, лежа, протягивает пухлую руку к чашке, отхлебывает, ставит чашку обратно на табуретку и откидывается на спину. Лысина его прокручивается в подушке, как шуруп в гайке, и застывает. Альберт Петрович погружается в воспоминания.

Так и живет.

В парадной хорошо. Почему так прохладно тут в жару и так тепло в мороз? Выходить не хочется.

Вываливаюсь на улицу, словно в натопленную баню. И жарко, и влажно. Противопоказана Питеру жара.

Я даже оделся по-домашнему – футболка, джинсы, кеды. Конечно, надо быть в косухе, хоть какая-то защита, и в «казаках». Для понта. Но сейчас все это носить на себе невозможно. И переодеться на работе толком негде. Так доеду.