Песни, Клячкин Евгений Исаакович

Песни

на обложку

Клячкин Евгений Исаакович

Шрифт:

Забытое слово

Забытое слово мне слышится снова, все снова и снова забытое слово: «Земля Иеговы… земля Иеговы». По гулкой планете проносится ветер, проносится ветер по круглой планете, и кто же ответит: а где твои дети? Цепляясь корнями за голые камни, цепляясь за камни, уходят корнями, и почва под нами полна именами. Проклятое семя, и где б ни осели, и где б ни осели, несчастное семя — как будто на время, хоть сто поколений. И слышится снова забытое слово, знакомое слово, гонимое слово — земля Иеговы, земля Иеговы! 9

мая 1974 — 23 марта 1976

Я никогда не считал себя выразителем национальной идеи. Но вдруг где-то всплыло: чувство, что в любой стране эта нация, рассеянная по миру, является чужой, на протяжении десятилетий подтверждается. Пора бы делать и выводы из соображений. Выводы в виде поступков. Впрочем, каждый делает выводы сам, и поступает сам. И слава богу.

1989

Завистливая песенка

Камень, сосны — ленинградский лесок. Заплутал я и в болоте промок. И как будто бы родным ветерком — потянуло со спины матерком. Так и есть: шоссе, а вон — грузовик. К радиатору водитель приник. Чередуя существительных полк, он единственный спрягает глагол. Жги глаголом, дорогой, жги сильней. Раскуды-нибудь осколки развей. И понял я — не знаю сам почему — это творчество не в тягость ему. Он рукой по лбу размажет мазут и еще словечко тронет на звук. Ключ и паклю он положит в карман и, наверно, не напишет роман. 31 января 1966

Заводской пейзаж

Белый снег за окном, серый дым. Поглядим? — отчего ж, поглядим. И разрезанный красной трубой, небосвод — как всегда голубой. Комья глины укрыты снежком, и по снегу, как будто пешком, не спеша паровозик дымит, и от этого сердце щемит. Паровозик — из дома домой, триста метров пути по прямой, от ворот — до таких же ворот, сколько взад — ровно столько вперед. Белый снег за окном, серый дым, серый дым, серый дым, серый дым, белый снег. 3 февраля 1970

Задумчивая песенка

Сколько названо дорог твоим именем! А иначе я не мог — ты пойми меня. Десять заповедей мне, а тебе — одна… Силуэт в седом окне — чья же тут вина?! Впрочем, это все пустяк — что вину считать! Столько ждали не шутя — можно в шутку ждать… Я скажу: «А я хочу!» Ты кивнешь: «Валяй!» Я под горочку качу, словно тот трамвай. Я к кому-то подойду, приласкав букет. Клином — клин, а дурью — дурь, — я скажу: «Привет!» Мой ответ — ее вопрос, — мостик выстроен. Портсигар мой папироскою выстрелит. Спросит: «Любите цветы?» А я люблю траву… И зачем я с ней на «ты»?.. И куда зову?.. И опять я не про то! Снова тру виски… Мы пошли своим путем, но это путь тоски… Сколько названо дорог твоим именем! Но всему выходит срок — ты прости меня… 15 октября 1965

Зачем опасные слова?

М.Ж.

Зачем опасные слова? «Любовь» — банальна и некстати. И чтобы меньше рисковать, переведем в разряд симпатий. Себе скомандуем «отбой», и повернут послушно ноги. Залечим мылом и водой рук исцелованных ожоги. Укрывшись стеклами квартир, Переоценим увлеченья. А Время — Вечный Ювелир — бесшумно вытравит сомненья. Ты понесешь меня во рту, легко грызя, как шоколадку. Заметишь фантик на лету, а после скажешь — «было сладко». 13 мая 1964

Здрасте, Марина! Вот время нашел — звоню!

Марине

Здрасте, Марина! Вот время нашел — звоню. Предлагаю одновременно выйти на нашу общую авеню (впрочем, учтя, как она шустрит, — это все же скорее стрит). Я надеюсь, меня простил бы поэт, придумавший этот стиль. Тем более — так уж Господь положил — стрит — та самая, где он жил. И в русской поэзии один, между прочим, разглядел — даром что сам еврей — под вывеской какой-то случайной молочной коричневые, представьте, крылышки дверей. И

не только — он много чего вмещал в разглядыванье дерева или там лица. Жаль — избыток юмора помешал разглядеть все именно здесь и до конца. А впрочем, над Сеной, Гудзоном и Темзой он занят все тем же. А мы, разглядывая его стихи, сами себе отпускаем грехи, ибо, плотно усевшись в лужу, видим, что, в общем, других не хуже. Просто он говорил, что мокрое — мочит, а мы принимаем это, как и ждут от нас, — молча. Сами видите — такой разговор требует выхода на оперативный простор. 21 июля 1985

Зимний сон

Белая, как сон, во сне моем бежит дорога. И светла она, и от нее земле светло. Только иногда во сне догадкой сердце дрогнет — это ж снегом черную дорогу замело. Все белее сон — ни пятнышка кругом, ни тени, хоть сначала жизнь пиши, а вот и край листа. Так с чего ж начнем, на белые упав колени, белою рукой по белым проведя вискам. Сон такой, что можно краску выбирать любую и любого цвета вычертить себе судьбу. Оглянусь на все, чем жил, и вдоволь налюбуюсь, руку с кистью наугад макнув куда-нибудь. Легкие штрихи один с одним ложатся рядом: вот мой дом, семья, а вот они — мои друзья. Вот страна, вобравшая и боль мою, и радость. И, конечно, тот, стоящий сбоку, — это я. Как подробен сон и как он скуп на перемены — ни лица, ни точки лишней здесь не посадить. Прожитая жизнь — она одна и непременна. А судьба — как раз и есть все то, что позади. Южный ветер налетел, дыша теплом и гнилью, и растаял сон, и обнажил дорогу снег. Цвет руки, одежды цвет — такие, как и были. Только цвет волос таким остался, как во сне. 29 октября — 5 ноября 1979

Зимняя песенка

Я к тебе под одеялом прижмусь, то ли радость это мне, то ли грусть, я застывшею дотронусь ногой до тебя, а ты горяч, как огонь. Только что ты все спиной да спиной, будто в самом деле мне неродной. А будильник все по кругу бежит и круги метает, будто ножи. Ах, да это я смеюсь — не сердись! Я усну, а ты мне ночью приснись. Ты все спишь… Ну, значит, все обошлось. А со мной — так это просто нашло. 15 января 1966

Игрушка

Несет Земля у пояса и гордо, и легко подвешенные к полюсу пласты материков. Ворча-фырча вулканами, журча-плеща волной, бренча меридианами, плывут передо мной пустыни африканские и горы Гиндукуш, огни американские — манок для слабых душ. И так все соразмерено, что держит, например, цепочку в две Америки страна СССР. Меридианы струнами под тяжестью звенят, но вся игрушка кружится на пальце у меня. Ресницы тронет влагою полоска облаков. Какая все же слабая, ни сверху, ни с боков ничем не защищенная от стали и огня жемчужинка зеленая — планета у меня. Живою драгоценностью на бархате из тьмы. А кто в кого там целится? Да братцы, это ж мы! Единое соцветие народов и сердец, но нимб тысячелетия — наш атомный венец. Сгорит ли все во пламени или взойдут сады — мое в тебе, твое во мне спасенье от беды. Кручу брелок на пальчике — воистину Земля! Куда она покатится, туда же с ней и я. И так поверить хочется — поверить и принять: куда она покатится хоть капельку, хоть чуточку, хотя бы на минуточку зависит от меня. Май 1985 — 22 июня 1987

Извинение

В.В.

Вы извините эти вольности — я не могу на «ты», как прежде. «Ты» — боль моя, а «Вы» — уходите. Но это «Вы» — почти надежда. Не «ты», а «Вы» — и все покажется опять бегущим от начала. «Вы» — значит, все, что было, скажется умней и лучше, чем сказалось. Тот день, так и не ставший вечером, и миг, несущий эти строки… Вы упоительно забывчивы, очаровательно жестоки! Перемежая солнце тенями, Вы так легко меняли маски — оранжерейное растение из сочиненной Вами сказки. И снег, и пыль — все мимо падало, но вот, холодное, коснулось… Ах, Вам ли думать и разгадывать — Вы просто жалобно свернулись. О век несытого количества, когда излишества не в моде! Вы — безусловное излишество, Вы — как цветок на огороде. 23–24 мая — ноябрь 1968