Первая дуэль

В еженедельном журнале, в повести молодого беллетриста я вычитал следующее:

«Как хороши бывают предрассветные часы, когда вся природа готовится отойти ко сну, когда поля одеваются белой пеленой тумана и усталые, и истомившиеся за день крестьяне гонят свои стада лошадей и других животных на покрытые изумрудной зеленью пастбища под ласковые лучи утреннего солнца. В такие тихие закатные часы мне хочется думать о чем-то недостижимом, несбыточном».

Нужно ли говорить, что меня чрезвычайно возмутили эти странные сумбурные строки. Я поспешил

пригвоздить автора к позорному столбу, чтобы отбить у него всякую охоту совать нос в то, что его не касается.

Я написал в другом еженедельнике:

«Автор утверждает, во-первых, что в „предрассветные часы вся природа готовится отойти ко сну“. Если „вся природа“ в глазах автора отождествляется с кучкой пьяных гуляк, вышвырнутых за поздним временем из кабака и готовящихся отойти ко сну в придорожной канаве, – мы не поздравляем автора с таким кругозором. Во-вторых, всему свету известно, что крестьяне встают с рассветом, а не ложатся . Какой же дурак мог заставить истомившихся за день крестьян гнать стада «лошадей и других животных» на пастбища? Когда крестьяне их гнали? В какой час? Если утром – почему они успели «истомиться за день»? Если вечером – что это за безумные, потерявшие образ человеческий крестьяне, которые выгоняют скот на ночь из хлевов в поле? И как совместить «тихие закатные часы» с «ласковыми лучами утреннего солнышка?». Кто мог написать это? Человек или курица, забредшая через открытое окно на письменный стол отлучившегося за авансом автора? Да нет! И курица прекрасно отличает рассвет от заката… В конце этой белиберды автор меланхолически вздыхает: «В такие тихие закатные часы мне хочется думать о чем-то недостижимом, несбыточном»…

«Что он называет недостижимым? Не то ли, что ему никогда не удастся поумнеть и написать произведение более благоприятное»…

Статейка моя вышла достаточно хлесткой, умной и рассудительной.

Но на другой день ко мне явился длинный худощавый молодец и заявил, что он этого дела так не оставит.

– Да вы кто такой? – спросил я.

– Автор той повести, с которой вы так грубо обошлись…

– Ага! Вы автор? Чего же вы хотите?

– Напишите опровержение вашей статьи.

– Что же я буду опровергать? Что крестьяне встают утром? Моему опровержению даже ребенок не поверит. Что закат бывает на рассвете? С этим даже и вы не согласитесь. Что крестьяне выгоняют скотину пастись ночью? С этим не согласится и самая захудалая скотина. Что же я буду опровергать?

– Хорошо, хорошо, – сказал он. – В таком случае у вас завтра будут мои свидетели.

– Я за этим не гонюсь.

– Это безразлично. Но такую вещь можно смыть только кровью.

– Так, так. Значит, – рассудительно заметил я, – оттого, что вы мне влепите пулю в лоб, солнышко начнет в тихие закатные часы лить на землю утренние лучи? Вы никогда этого не дождетесь.

– Что вы хотите этим сказать?

– Хочу сказать то, что у вас не хватит крови, чтобы смыть с нескольких десятков тысяч страниц напечатанную на них вами бессмыслицу.

– Ладно! Когда я прострелю ваше брюхо, вы узнаете, какая это бессмыслица!

– Да, действительно. Можно сказать,

что этот довод будет сокрушающим. А пока – прощайте. По коридору прямо, дверь направо.

– Прощайте! Вы обо мне завтра услышите.

– Постараюсь; напрягу слух до последней степени.

Двое юношей – хранителей священных традиций чести – явились ко мне на другой день.

– Мы к вам по очень серьезному делу.

– Садитесь. Много работаете?

– Как… работаем?.. Да, вообще, конечно… работаем.

– Я вижу, мы с вами народ занятой, – заметил я.

Юноши, польщенные, улыбнулись.

– Да-с.

– А этот безграмотный осел, – интимно подмигнул я, – отрывает нас от дел.

Юноши вскочили.

– Позвольте! Мы здесь в качестве представителей господина Лелякина и не позволим оскорблять его!!! Потрудитесь взять ваши слова обратно.

– Откуда же вы знаете, что я говорю о нем?

– А вы вот сказали: безграмотный осел.

– Я могу взять свои слова только наполовину: он грамотный осел. Грамотный настолько, чтобы нацарапать окостеневшей рукой бессмыслицу и пристроить ее в журнале.

– Но мы защитники его интересов и не позволим…

Я проницательно взглянул на юношей.

– Значит, вы согласны с ним, что закат бывает на рассвете?

– Нет, не согласны.

– …ласны, – подтвердил другой юноша.

– Мог ли умный человек написать такую чепуху?

– Не мог.

– Значит, писал дурак?

– Значит, дур… Да нет! Вы не можете так говорить о нем. Он доверил нам свои интересы.

– Ну да, я понимаю. Однако оставим это в стороне. Оттого, что он доверил вам свои интересы, он ведь умным не сделался? Согласны?

– Да, конечно, это верно.

– Вот и выходит, что, даже и защищая его интересы, вы все время должны помнить, что он дурак. Верно?

Юноши придвинулись ко мне ближе и кивнули головами… После некоторого колебания согласились:

– Конечно, дурак. Сказать правду, нам ужасно противно это поручение. Мы сразу видим, что вы симпатичный, умный человек…

– А тот – какое-то дерево, – подхватил другой юноша.

– Гнилое дерево. Дупло вместо головы, – заметил другой юноша.

– И пишет он так, что его отодрать бы следовало.

Пока оба защитника интересов моего противника обменивались этими замечаниями, я потребовал вина, и мы подняли свои бокалы за то, чтобы литература была избавлена от тупиц и бездарностей.

Потом пришли мои секунданты. Было шумно и весело.

Противниковы юноши дали клятву, что в зависимости от исхода дуэли они поколотят своего доверителя.

С рассветом меня разбудили «защитники моих интересов».

– Дайте мне поспать хоть полчасика.

– Нельзя. Уже восход. Противник, вероятно, уже на месте.

– А может, его еще нет. Ведь он путает закат с восходом.

– Может быть, когда он один. Но мы уверены, что секунданты растолкуют ему.

Натягивая брюки, я сострил:

– Его секунданты лучше. Они ему растолковывают, а вы меня расталкиваете.

Тут же я подумал:

«Бодришься? Хочешь показать хладнокровие?»