Чтение онлайн

И понес он ему свои слова. И три дня искал возможность сказать эти

слова.

И отчаявшись, бросился под копыта лошадей свиты Понтия. И чудо случилось - стали кони. Не растоптали Иуду.

Хотела стража наказать безумца, но вышел из носилок сам Понтий и так он сказал:

– Пусть этот человек скажет свои слова. Я хочу знать, что это

за слова, ради которых кладут свою жизнь под копыта лошадей.

И сказал Пилат Иуде:

– Говори свои слова. Но если они только звуки - пеняй на себя.

Я слушаю.

Говори же.

И плакал Иуда. И злы были его слезы. И говорил Иуда с Пилатом.

– Цезарь - в Риме. Господь - в небе. Ты - здесь.

Дай мне власть над людьми. Не синекуры прошу себе.

Не ту власть алкаю, которая славу дает. Той власти взыскую, за которую ненавидят.

Ненависть и повиновение - вот чего я хочу. Хочу, чтобы души пополам рвались.

Хочу чтобы при виде меня одной половиной души боялись меня до ужаса, леденящего мозг, а второй половиной души ненавидели меня за страх свой.

Дай мне такую власть. Ты - можешь.

И слушал его Пилат. И так сказал:

– Редко я слова, которые хочу слышать. И ни разу - слова,

которые хотел бы сказать я сам.

Ты первый сказал мне такие слова. Я дам тебе власть, который ты взыскуешь.

Тебя будут равно бояться и ненавидеть. Я все сказал. Ты - мой должник.

Назначил Пилат Иуду мытарем - сборщиком налогов. Налогов Великой Римской Империи.

И всяк стал равен перед Иудой: крестьянин и первосвященник.

И все боялись и ненавидели Иуду.

Кто любит платить?

Кто откажется платить Риму?

Жил Иуда, тешась отмщением. Но встретил он на пути своем одного из

многих прочих.

Такого не похожего на многих прочих....

В углу что загремело и Женька отложила страницы...

Глава семнадцатая

Домовой. Воспоминания о сверчке

Оказалось, что это Самовольный Домовой, задремал, и упал с табуретки. Он тут же вскочил, собрал листки с пола и сел писать.

– Вот. Наконец событие. Упал с табуретки. Ждешь случая - не случается. Мало стало. Случаев. В детстве у меня был. Случай.

Я маленький все вертелся. И дедушка мне говорит:

– Что ты вертишься, словно у тебя в заду сверчок?

А я засмеялся так. Весело. Басом. Как дитя. И слышу: " тыррррь Тыррррь... тырррррь..." Трещит кто-то. И тут. Мне стало щекотно. Прямо в попке. И тырррь-тырррррь... А мы сидим вкусно. Обедаем. Боюсь я выйти из-за стола. Съедят все. У них ложки. По полкотла сразу в каждую. Входит. Сжался весь. Терплю. Так щекотно! Так щекотно! Давай я скорее. Мясо хватать из котла. А самого смех. Разбирает. И мясо у меня не лезет. А из глаз и изо рта слезы. А оттуда, на чем сижу, что прижимаю: тыррррь-тыррррь! Да заливисто так. Дед мой кааак рассердится!

– Срамник! Из него наружу трещит все, а он мясо в рот пихает!

А тут как растырькалось! Я аж подпрыгнул. А ложка прямо. В живот мне запрыгнула. Только булькнуло. Дед совсем разбушевался:

– И так в доме ложек

не хватает! Мало ему мяса! Он еще и ложки глотает! И еще свиристит неприличным местом и образом!

Чего он в этом месте неприличного нашел, когда оно у всех имеется? И у него. Тоже. А я как ложку проглотил, стал хохотать сильно. Не от радости. От невыносимой щекотки. Двумя рукам попку зажимаю, по всей лавке. Прыгаю. Словно гвозди забиваю. А все: тыррррь-тыррррь-тыррррь

Дед говорит:

– Много видел нахалов, но такого, чтобы он сам из себя непотребности всяческие выколачивал, такого не видывал.

И пошел во двор. И принес вожжи. И почему-то ко мне подходит. И тут я его почему-то любить меньше стал. Значительно. Вскочил я на скамейку, а сверчок такую тырррьку выдал, что даже дед рот открыл. А сверчка тут выдуло и дедушке прямо в pот.

И у него из уха: тыррррь-тырррь-тырррь...

Тут дедуля мой как врезал по избе! Певец такой есть Газманов называется. Мне его припев очень нравится. Там два раза через голову надо перевернуться, потом ножками растянуться и еще чего-то. Дед мой в тот раз круче выдавал. Он даже на уши. Встал. Потом притомился. По полу стал. Ползать.

Папаня домой приходит. Дед сидит и по уху себя - хлоп! А из уха: Тырррь-тыррррь-тыррррь

Папаня ко мне:

– Ты дедулю тырькать заставил?

Потом уже я объяснил. Папане. Когда он выпорол. Горяч папаня. Но отходчив. Бывало выпорет - и отойдет. Потом опять подойдет и опять выпорет. Отходил он часто. И всегда возвращался.

А дед так и ходил со сверчком. Идет бывало по деревне. Потихонечку. Так. Кааак вдруг. Припустит. Это значит - сверчок. Событие!

Мысли бывают. Редко....

Домовой так увлекся своими записями, что задумался и задремал. Тихонечко подошла к нему бабушка Горемыкина, накрыла своим платком, аккуратно из спящих рук перо вынула. Погладила по голове и пошла к столу. Села напротив Женьки и стала писать свои неспешные мемуары...

Глаза восемнадцатая

Мемуары бабушки Горемыкиной

Вот что выводила ее рука:

... не знаю даже, почему, но перед революцией что-то упасть должно. Во время первой революции я с печки упала. Во вторую - рояль. Но это после. А сначала я царя встретила. И было эта так:

Сижу я ночью на ведре. Это я так за хлебом ходила. И не только я. С хлебом плохо было. Очереди занимали с ночи. Зима - холодно. Вот и приносили с собой ведра и угли. В днище ведра дырочки просверлены. Насыпаешь угли, ставишь на него кверху дном ведро, сам на него садишься. Тепло, у костра так не согреешься.

Сидела я так на ведре. Под утро заснула. А тут кричат:

– Царь поехал! Царь поехал!

Я пока глаз продрала, только задок саней, да конвой казачий увидала. Вот так я царя видела. А потом все некогда было. После революции и вовсе его увезли куда-то и совсем расстреляли. Я, хотя и видела царя раз всего, все одно жалела.