Чтение онлайн

И все подхватывают:

Судьба меня кидала, Но и сам я не святой

И Демчук:

Я сам ее бросал на поворот...

Перед отъездом осенью, когда лагеря экспедиции снимаются, мы распили бутылку шампанского. Мишка Демчук поставил пустую бутылку на столб, отошел, взял ружье, вскинул его, выстрелил, разбил бутылку, откинул ружье и схватил гитару:

Потянуло,

Потянуло Холодком осенних листьев И в тайге гремящий выстрел Ранил птицу и меня.

Это была хорошо срежиссированная драма. Допев, Мишка повернулся ко мне, поднял правую руку, большой палец которой был опухшим, как груша. Когда он выстрелил, отдачей сломало ему палец. Сломанным пальцем он доиграл песню до конца, он не мог испортить номер. Это я называю профессионализмом высшей пробы. Это те самые актеры, которые умирают на сцене от инфаркта, это те люди, которые не настраивают гитару, если надо петь.

Наша агитбригада состояла из минских студентов. У нас, не поверите, не только был свой самолет, но еще и пилот был заместителем министра гражданской авиации, и стюардесса была комсоргом отряда стюардесс.

С полетами, кстати, связана одна история. Однажды я прошел в кабину к пилоту, и мне дали порулить. Но на автопилоте было не интересно. Каким-то чудом я упросил его отключить.

Это было потрясающее впечатление: я тяну штурвал, крылья загибаются, самолет поворачивает, опускается. Время пролетело как мгновение, а выяснилось, что мое маневрирование продолжалось около двадцати минут. Ребята со мной потом сутки не разговаривали, потому что в салоне блевали все. Оказывается, когда ты управляешь полетом, вестибулярный аппарат работает совершенно по-другому.

Мы плаваем на барже во время разлива Оби. Это невероятное зрелище — Обь, у которой не видно берегов. Мы уходим на одну из дальних экспедиций, даем концерт, и после концерта приходится нарушить сухой закон. Особенно прикладываются капитан и механик-рулевой.

Наступает ночь, мы с Сашкой Дворецким и Сережей Морозом любуемся таежными берегами. И вдруг замечаем, что никого за штурвалом нет— и капитан, и рулевой в полной отключке. Баржа двигается сама по себе. Я беру на себя ответственность, встаю за штурвал. И каким-то невероятным образом мы добираемся до Нефтеюганска. Но следующая задача — причалить! В Нефтеюганске в это время города как такового не было, а вот порт был большой: при разливе все стало Обью — гигантской рекой, шириной в несколько десятков километров. Подплывая, мы видели только крыши машин, торчащие из-под воды.

Выбирая место для причала, мы слышали, как в «матюгальник» с берега неслось что-то в наш адрес, но внимания не обращали. Место выбрали между двух других барж, прицелились, я с команды «полный вперед» переключил на «полный назад», видел, как это делается. Но я не учел, что этот сигнал должен сначала поступить к механику, который лежит в полном отрубе, поэтому баржа как перла, так и прет вперед. И тогда Сашка Дворецкий совершил героический поступок: он метнулся на нос, схватил швартовый канат, и, прыгнув на баржу, мимо которой мы проходили, быстро и мастерски обмотал этот канат об кнехты. Раздался дикий скрежет, произошел рывок, канат значительно замедлил ход нашей баржи, но не остановил ее, потому что второй конец каната оказался не привязанным, а только намотанным. Снова скрежет, удар и мы вмазались в берег.

После этого штаб ударной стройки долго решал, как с нами поступить: направить домой с ходатайством об исключении из институтов за то, что мы нарушили сухой закон, да еще

и управляли без всяких прав самоходной баржей, или наградить, как героев, которые спасли ситуацию. В итоге был найден компромисс, и эта история просто осталась в нашей памяти.

Первую комсомольскую свадьбу мы гуляли в «само-дельной» школе. По случаю свадьбы готовили холодец. Жениха, радиста Артура, назначили снимать шум. Парень он был добросовестный, поэтому за будущим холодцом следил всю ночь. Снимал, снимал пену... И в конце концов снял весь желатин. Получившийся бульон не застывал. Тогда мы разлили варево в тарелки, украсили морковкой и петрушкой, и выставили прямо в снег на берегу озера, понимая, конечно, что все замерзнет, и это будет совсем не холодец. Но при нашем пищевом дефиците это бы сошло.

Пришло время холодец подавать. Выглянули в окно— и ахнули. Все собаки собрались около наших тарелок. Такого пира у них еще не было: им не просто сервировали стол, а еще и украсили яство морковкой и петрушкой. Это была собачья свадьба.

Однажды к нам должен был прилететь секретарь ЦК ВЛКСМ Визиров, нужно было приготовить достойное угощение.

У нас работал дядя Коля, бывший шеф-повар московского ресторана «Прага». Он получил своих пятнадцать лет и отрабатывал на поселении. К приезду секретаря у него совершенно ничего не было. Тогда Гриша Острый, изобретатель номер один, обратился к своему другу — командарму воздушной армии, у которого был фантастически красивый истребитель. Военные всегда нам помогали.

Тогда у нас, кстати, были совершенно другие представления о расстояниях. Я, например, мог из Светлого в Тюмень слетать в баню, а это примерно две с половиной тысячи километров. Однажды пьянка в воздухе затянулась так, что пришлось дважды дозаправляться в воздухе, потому что еще было рано садиться. Причем, когда летали в баню, то по рации вызывали такси, первым делом заезжали в магазин, покупали всю новую одежду, потом ехали в баню, мылись, а потом отправлялись в ресторан.

Так вот перед визитом Визирова дядя Коля сказал, что ему нужно хотя бы два ящика яиц для того, чтобы приготовить яичницу с понтами. И Гриша Острый уговорил своего друга летчика, и тот, погрузив два ящика яиц, прилетел к нам на сверхзвуковом истребителе.

По радио вели весь полет. Вдруг раздался сплошной мат, и при посадке слышен только мат без всяких запросов на посадку. В аэропорту к истребителю несутся пожарные, скорая помощь, люди с лопатами, думали: ЧП. Открывают кабину самолета. От перегрузки и разряжения все яйца лопнули, и вся кабина превратилась в яичную взвесь, некий гоголь-моголь.

Перед концертом нам нужно было согреться, чтобы по-том, как я рассказывал, выйти на сцену в минус 50 в белоснежных рубашках. Мы сидели в ресторане, пили. Вдруг к нам подходят три потрясающих внешним видом мужика. Они были огромные, одетые в фирменные комбинезоны и канадские свитера. Оказалось, их не пускали в зал, потому что он уже был переполнен. Они произвели на меня такое неизгладимое эстетическое впечатление, что я поставил ультиматум: мы не начнем концерт, пока не освободят три места для наших дорогих гостей.

У меня до сих пор хранится их записка, переданная на сцену: «Капитаны судов «Россия», «Шакальский» просят исполнить песню про Париж». Просьба была написана на оборотной стороне телеграммы. Текст лицевой стороны содержал приказ доставить тело Ласкина в Тюмень. В то время все газеты «кричали» статьями с громкими названиями типа «Ледовая эпопея». Наши гости были капитанами судов, застрявшими в арктических льдах, которые отказались эвакуироваться и остались зимовать на кораблях. Один из них, именно Ласкин, погиб. О нем и говорилось в телеграмме.