Чтение онлайн

— Вот и хорошо, — кивнул Соболевский. — Хочу вас, товарищи, сразу предупредить: руководство Центросибири крайне озабочено создавшейся в Горном Алтае обстановкой. Речь идет не о классовом антагонизме, когда пролетариат и сознательное крестьянство с оружием в руках отстаивают завоевания революции, борются против своих угнетателей — это закономерно и неизбежно. Речь идет о совершенно неоправданной вражде между русским и туземным населением Алтая, разросшейся до вооруженного столкновения… Наша задача, товарищи, мирным путем урегулировать этот конфликт. Чтобы впредь подобные эксцессы

не повторялись…

— Мирным путем не выйдет, товарищ Соболевский, — возразил Огородников. — Слишком далеко зашли.

Соболевский удивленно посмотрел на него, повернулся к Гуркину:

— И вы так считаете, Григорий Иванович?

— Нет, я так не считаю, — ответил Гуркин. — Конфликт произошел на территории округа, а не в пределах Бийского совдепа, куда мы не вторгаемся…

— Конфликт произошел на территории Советской республики, — уточнил Огородников. — А у нее границы единые.

— И потом, есть еще одна тонкость, не учитывать которую было бы ошибочно и даже опасно, — добавил Фадеев, сидевший боком к столу и лицом к лицу с Гуркиным. — Во-первых, далеко не все алтайцы поддерживают Каракорум. А во-вторых, и в самой Каракорум-Алтайской управе, во главе наиболее важных ее отделов, военного, скажем, во главе так называемых «гвардейских» формирований да и среди самих «гвардейцев» немало людей отнюдь не туземного происхождения…

— А что, разве в совдепе одни только русские? — спросил Гуркин. — Почему же вас это не беспокоит?

— Нет, и в совдепе люди разных национальностей. Революцию совершали не только русские… Но роднит и объединяет этих людей одна задача: отстоять дело революции.

— У нас тоже одна задача — отстоять право алтайского народа на самоопределение, — поднялся Гуркин и неторопливо прошел до двери и обратно, мягко ступая по половицам — ходок в нем угадывался незаурядный. — Разве революция не предоставила нам такого права? — остановился в двух шагах от Фадеева. — А если это не так, тогда я не понимаю Советской власти…

— А вы ее и так не понимаете, — резко сказал Фадеев. — О каком понимании можно говорить, если под знаменем Каракорума собрались и объединились в большинстве своем враждебные революции элементы — эсеры, монархисты, областники и националисты разных мастей… Лозунгами об автономии и самоопределении алтайского народа они лишь маскируют истинные свои цели.

— Они уже и маскироваться перестали, — заметил Огородников.

Гуркин посмотрел на него с неприязнью:

— Это не так, ошибаетесь.

— Так. Можем подтвердить это примерами.

— А разве само название вашей управы и будущей столицы вашего округа, которую собираетесь вы построить на берегу Катуни, между Маймой и Манжероком, разве само это название, Каракорум, не содержит в себе враждебного по отношению к русскому народу смысла? — углубил вопрос Фадеев. — Вам ведь известно, откуда такое название?

— Дело не в названии.

— И в нем тоже, — стоял на своем Фадеев. — Слишком многое за этим скрывается.

— Что же за этим скрывается?

— А я уже сказал: враждебные революции элементы Гуркин провел рукой по жесткому ежику волос, ото лба к затылку, как бы успокаивая и сдерживая

себя, и горестно усмехнулся:

— Ну что ж, теперь мне, по крайней мере, ясно: серьезного и объективного расследования не будет. Вести же пусто порожние разговоры я не намерен.

— Это вы напрасно, Григорий Иванович, — вмешался Соболевский. — Истина, как известно, рождается в спорах… Давайте разберемся.

— Затем я и приехал, чтобы разобраться. Но теперь вижу, что настроена комиссия односторонне.

— А вы нас переубедите, — сказал Фадеев. — Чтобы мы поддержали вашу сторону. Пока нет таких доводов.

— Какие вам доводы нужны? — глянул на него Гуркин. — А разве случай в Мыюте — не довод?

— Довод. Только не в пользу Каракорума…

— Каракорумский отряд находился на своей территории и никому не угрожал…

— А мы, стало быть, на него напали? — иронически вставил Огородников. — А известно ли вам, что двумя днями раньше два каракорумских отряда, два, а не один, как вы утверждаете, заняли село и учинили расправу над членами мыютинского Совета? Арестовали председателя товарища Мыльникова и вместо него назначили гражданина Арюкова… Разве это не открытый выпад против Советской власти? Какого же сочувствия и понимания вы ждете от нас?

— Понимания я от вас не жду, — сухо ответил Гуркин. — Одного требую: освободить оставшихся в живых людей, которых вы захватили силой… Эти люди ни в чем не повинны Мне жаль, что многие вами расстреляны без суда и следствия.

— А вы как думали: идете против революции, а революция должна с вами цацкаться? — жестоко спросил Огородников. — Не будет такого! — Он помолчал, видимо, осмысливая сказанное, и добавил чуть мягче: — И такого не будет, чтобы революция без всякого на то основания и разбора проявляла жестокость. Желаете убедиться? Извольте. — Огородников решительно поднялся, вышел из комнаты и минуты через две-три вернулся. Сказал: — Мой помощник товарищ Чеботарев проводит вас и познакомит с обстановкой… если вы не передумали.

— Нет, не передумал, — холодно глянул на него Гуркин и, не сказав больше ни слова, быстро вышел. Какое-то время все сидели молча, словно потеряв нить разговора. Душно было. Солнце поднялось уже высоко и светило прямо в окна, наполняя комнату густым зыбучим жаром.

— Ну, и что же предлагает комиссия? — первым нарушил молчание Соболевский. — Какое решение вы намерены принять?

— Решение может быть только одно, — ответил Фадеев. — Немедленный арест всех членов Каракорумской управы. Во главе с Гуркиным, — чуть помедлив, добавил: — Это облегчит дальнейшие наши действия.

— Какие действия?

— Действия по пресечению каракорумской авантюры, направленной против Советской власти.

— Это что же, окончательное ваше решение?

— Окончательное, — упрямо наклонив большую бритую голову, сказал Фадеев. — Это я говорю как член губкома и председатель следственной комиссии.

Соболевский хмуро помолчал.

— Вы что же, и Гуркина считаете авантюристом?

— А кто он по-вашему?

— Талантливый художник, прежде всего. Кому-нибудь из вас, товарищи, приходилось видеть его картины?