Переселенцы
Шрифт:
К сорока годам Спиридон уже ходил главным приказчиком при домницах, и в его руках было много власти. Со временем в заводском поселке стали величать его по имени-отчеству, а при встрече снимали шапки и кланялись в пояс.
Старый отцовский дом Спиридон переставил; из кержацкой связки сделал большой пятистенник с окнами в улицу. Только вот беда: годы уходили, а наследника так и не было. Марья Антоновна рожала много, но дети умирали во младенчестве, почти каждый год приходилось их хоронить. Спиридона Даниловича уж не радовало больше
Пия была с детства худой, угловатой и выглядела подростком со старушечьим лицом. Когда Олимпии пошел девятнадцатый год, она и тогда не стала ни красивее, ни полнее.
Все же и к ней как-то приехали сваты, но отец им наотрез отказал, сочтя жениха не достойным его дочери. Шел год за годом, а к богатому двору Спиридона сваты больше ни разу не подъезжали. Олимпии перевалило через двадцать. Видно, осталась бы она девкой-вековухой, если бы не Серафима, которая приходилась двоюродной сестрой Спиридону. Хитрая и дальновидная, она сумела женить на себе купца первой гильдии Дьячкова и, несмотря на молодость, взяла мужа в руки и командовала им, как хотела.
А уж когда она вышла замуж вторично, за Ивана Елпанова, то увидела, что с пасынком, тихим и покладистым – хоть веревки из него вей – можно устроить счастье племянницы. Расчетливая Серафима прикинула: во-первых, отец невесты не поскупится на приданое для неказистой дочери, а во-вторых, и он, и жена стары – седьмой десяток, долго не проживут, и все имущество по праву перейдет Елпановым. Больно уж по душе Серафиме было хозяйство Елпановых: кирпичный завод работает вовсю, сбыт кирпича хорош, в заводах всюду знакомства…
А свекор стар, два века не проживет; как он умрет, так она не только из пасынка, но и из мужа веревки вить станет! Была у Серафимы тайная задумка – самой открыть торговлю.
…На третий год женитьбы Анфиногена в елпановском доме семья прибыла: после Покрова Олимпия Спиридоновна родила дочь Катерину. Олимпия уже освоилась в новом доме. Так же, как и в доме отца, ее все называли Пией. Выйдя замуж, она мало изменилась внешне: была все такой же худощавой, высокой и сутуловатой, с такими же круглыми, как у совы, глазами.
Петр Васильевич теперь был все время дома и за хозяйством следил тщательно. С годами он уже не стал ездить в заводы с хлебными обозами. Даже на заимку выбирался нечасто – разве что проверить, хорошо ли сметаны стога, уложены скирды, да еще во время молотьбы любил проследить, чисто ли обмолачивают снопы, ладно ли провеивают зерно.
Сын и внук, пожалуй, могли бы сделать это не хуже него, но старику подолгу не очень-то сиделось без дела. Вставал очень рано и сразу начинал будить домочадцев. Сын Иван обычно уже не спал; приходилось вставать и Серафиме – работниц, когда скот был на заимке, в доме не держали, а было по пять-шесть
Петр Васильевич с домашними по старой привычке много не разговаривал: один раз, и все его приказы безоговорочно исполнялись. Задолго до рассвета, заслышав тяжелые шаги свекра, сноха вставала, бормоча втихомолку: "И че не дрыхнется ему?! Подымется ни свет, ни заря, и никому спокою нет от идола старого!".
Петр Васильевич, в свою очередь, терпеть не мог ни снохи, ни Пии. "Страмные бабешки, никудышные – и та, и друга! И на работу ленивые, все подгонять надо, а по утрам и не добудишься…".
И, подойдя к двери женской горенки, кричал: "Пия, вставай! Гляди-ка, квашня твоя уплыла!".
СТАРИКОВСКИЕ ДУМЫ
Глубокая ночь на дворе. Ветер хлестко бьет в окно снегом, завывает в трубе. Не спится старику Елпанову. Шутка ли: с Петрова дня девяносто третий год пошел Петру Васильевичу… Согнулась спина под тяжестью пережитых лет и нелегкого труда, и теперь только и осталось, что долгими зимними ночами обдумывать все прожитое-пройденное…
Почти ни о чем не жалел старик: жизнь прошла так, как он и хотел, а случись чудо, предложи ему Всевышний прожить ее сызнова, Петр Елпанов прожил бы ее так, как и эту, всамделишную. Женился он, так уж судьба сложилась, не по любви, но за долгие годы к жене привык, и она стала ему незаменимой спутницей в жизни. Чего греха таить: бывало, несправедливо он относился к ней, покойнице, так ведь ни прошлого поступка, ни слова назад не воротить. Давно уж нет в живых и сестры; в Юрмиче умерла дочь Марианна.
И тут в душу закрадывается запоздалое раскаяние: эх, надо было тогда помириться с зятем-то… Теперь уж ниче не сделаешь, теперь вон и внучки взамуж повыходили, внуки переженились и свои семьи имеют. Ну, Марьяна – она как отрезанный ломоть была, и внуков с ее стороны и в счет брать нечего… Вот что плохо: у Анфиногена до сих пор нет сына-наследника. Олимпия рожала троих мальчиков, да двое умерли, не прожив и до года, и третьего, Павла, этим летом Бог взял. Как горевала вся семья, когда не стало любимца и наследника Павлушки! Петр Васильевич как теперь видит на лавке под образами исхудавшее тельце правнука, накрытое белой холстиной, и слезы туманят и без того потускневшие глаза.
Олимпия сразу как-то сникла, поседела и постарела, ходила, как потерянная, и в своем горе Пия стала для Петра Васильевича не такой уж несносной, как казалась прежде. Но горюй не горюй – хозяйство требовало постоянной заботы, день-деньской шла работа и дома, и на заимке, и Елпановы стали понемногу забывать об утрате. Кроме него, конечно, прадеда…
Петр Васильевич вдруг вспомнил, как соседская бабка Фекла, обмывавшая ребенка, шепнула работнице:
– По всему видать, у их еще в этом годе покойник будет…