Перекрестки миров. Том 3

Очередное утро на больничной койке началось для капитана Алексея Корнева вовсе не с визита лечащего врача, скрипа каталки с лекарствами или запаха больничной овсянки. Оно началось с тихого, почти неслышного щелчка дверного замка.

Корнев, чей сон после того рейда стал чутким до паранойи, открыл глаза за секунду до того, как дверь палаты приоткрылась. Рука на рефлексах скользнула под подушку, где в теории должен был лежать заботливо припрятанный ствол, но тут же расслабилась. В палату ввалился

майор Третьяков.

Особист выглядел так, словно только что выиграл в лотерею годовой бюджет небольшой африканской страны. Он светился энтузиазмом, сиял белозубой улыбкой и всем своим видом излучал такое дружелюбие, что нормальному человеку инстинктивно хотелось проверить, на месте ли бумажник. Третьяков был одет в безупречно сидящий гражданский костюм серого цвета, который, впрочем, ни на секунду не скрывал военной выправки.

Капитан демонстративно закатил глаза, шумно выдохнул и отвернулся к окну, за которым шумели сосны. Всем своим видом Корнев показывал, в каком именно темном и сыром месте он видел предстоящий разговор.

Но майора ФСБ такими дешевыми фокусами было не пронять. Третьяков нисколько не смутился отсутствием приветствия. Он по-хозяйски придвинул к кровати пластиковый стул, брезгливо смахнул с него невидимую пылинку и уселся, закинув ногу на ногу.

— Доброе утро, герой, — бодро начал особист, привычно доставая из внутреннего кармана пиджака блестящий металлический портсигар. Покрутил его в пальцах и спрятал обратно, все же в палате не курили. — Как самочувствие? Выглядишь паршиво, но врачи клянутся, что жить будешь.

Корнев промолчал, продолжая изучать узоры на оконном стекле.

Третьякова это не сбило с ритма. Он начал издалека, плавно заходя на нужную траекторию. Причем начал именно с официальной, «героической» части марлезонского балета. Рассказал, как Москва оценила подвиг разведроты. Как высокопоставленные генералы в закрытых кабинетах с серьезными лицами смотрели записи с дронов, где горстка русских парней держала удар превосходящих сил ушастых магов, выполняя задачу по прикрытию гражданских и руководства кошаков.

— Парни твои — просто звери, Алексей, — уважительно покачал головой майор. — В Генштабе кто-то даже предложил вам статус гвардейских присвоить, но потом передумали, бюрократия, сам понимаешь. А лейтенант твой, Комаров… Леший. Это вообще отдельная песня. — Третьяков тонко усмехнулся. — Красиво катал их местную элиту подальше от замеса, грамотно. Но вот вопрос: почему он постоянно возвращался в самое пекло? Прямо магнитом его туда тянуло. Уж не за той ли пушистой малолеткой, которая с него глаз не сводит?

— Он выполнял приказ по обеспечению периметра безопасности, — сухо ответил Корнев, поворачивая голову к особисту. Голос капитана после контузии еще немного хрипел. — Если у вас есть претензии к тактическим решениям моего взводного — оформляйте официально. Разберем на трибунале.

— Да брось, какие претензии! — рассмеялся Третьяков, отмахнувшись. — Победителей

не судят. Тем более таких. У меня к тебе другой вопрос.

Майор сунул руку в карман пиджака и достал небольшую бархатную коробочку темно-красного цвета. Щелкнул замком. На белом шелке тускло блеснул металл ордена Мужества.

— Орден прямо здесь отдать? — нарочито домашним, почти семейным тоном поинтересовался Третьяков. — Или подождешь официального построения и награждения перед строем? С оркестром, знаменем, всё как положено.

Корнев посмотрел на награду. В голове тут же вспыхнули картинки. Стрела, пробивающая грудь Лисеи. Гвоздь, расстреливающий в упор малоранов, пока его самого секут магические осколки. Разорванный в клочья БТР. Искореженные тела десантников.

— При всем уважении, товарищ майор, — процедил Корнев, глядя особисту прямо в глаза, — засуньте себе эту коробочку туда, где не светит солнце. И поглубже.

Третьяков даже не моргнул. Он аккуратно закрыл коробочку и спрятал ее обратно в карман.

— Я бы попробовал, Алексей, — спокойно, без тени обиды ответил майор. — Но уже всё занято, там лежат остальные награды твоей роты. Я их вчера час выбивал у наградного отдела. Выгреб всё, до последней медали «За отвагу». А ведь я специально оставил тебя напоследок. Как говорится, — он снова усмехнулся, — яблоки чуют настроение капитанской яблони. Знал, что ты ершиться начнешь.

Корнев тяжело посмотрел на майора. В этом взгляде читалось всё, что капитан думал про последние пару дней в том лесу, про мутные приказы командования, про игры спецслужб и про то, какой ценой они достают билеты в местную геополитику.

— Ладно, — Третьяков хлопнул ладонями по коленям, резко меняя тон с расслабленного на предельно рабочий. — Это всё лирика. Эмоции оставим психологам. Главное то, что вы задачу выполнили. Кошаки живы, их старейшина жива. И знаешь что? На наш официальный запрос по поводу общения дипломатов, хвостатые ответили положительно. Причем практически мгновенно.

Майор подался вперед, понизив голос.

— Наши пиджаки из МИДа знатно охренели. Обычно аборигены ломаются, торгуются, пытаются набить цену. А эти сразу: «Да, мы готовы говорить». Согласны на переговоры, на обсуждение границ, торговых квот, всего пакета, бла бла бла…

— Рад за отечественную дипломатию, — хмыкнул Корнев. — А я здесь при чем? Мое дело — координаты давать арте и ушастых отстреливать.

— Не спеши, — Третьяков поднял палец. — Имеется парочка нюансов. Мелких, но важных.

— И какие же нюансы? — подозрительно прищурился капитан. Интуиция, отточенная годами службы, завопила дурным голосом.

— Первый вообще плевое дело, техническая заминка, — отмахнулся майор. — Хвостатые делегаты ждут, пока их бешеная бабулька, эта самая Ил’да, выйдет из стационара. Наши медики ее откачали, но старушке нужен покой. Без нее они ни одной бумаги не подпишут, у них там жесткие рамки по голосам в совете.