Перед бурей
Шрифт:
ные рожи и рассказывает о постановках в парижских теат
рах. Никто у него ничего не делает и, конечно, ничего
не знает. Изредка Гален вызывает кого-нибудь и спраши
вает урок. Результат обычно оказывается плачевный. Тогда
Гален сердится и скороговоркой кричит:
— Скверно, скверно! Сесть на место! Надо получиться.
Затем делает очередную рожу и переходит к очередно
му сообщению о французском театре...
Учитель
фамилию (по-немецки «Berg» означает «гора»). Это не че
ловек, а какая-то огромная мясная туша, три аршина в об
хвате. Весит Берг десять пудов, съедает за обедом пять
тарелок супу и десяток котлет. Рассказывает всем и
каждому, что он «кончил на Дерптский университет» и яв
ляется «спесиалист» по немецкой литературе. Может быть,
это и так, но за тяжеловесностью особы Берга ничего та
кого не заметно. Берг, конечно, больной человек, и ему
следовало бы заняться своим здоровьем. Вместо этого, он
занимается с нами немецким языком, или, точнее, тихо
похрапывает на уроках. Придет, сядет на кафедру, кото
рая начинает трещать под его могучей фигурой, вызовет
одного-двух учеников и вдруг... голова Берга уютно скло
нилась на подставленную правую руку, глаза закрылись, и
из громадного мясистого носа торопливо понеслись легкие
подозрительные звуки. Проходит несколько минут. Кто-
нибудь из учеников из озорства громко хлопнет верхней
крышкой парты. Берг внезапно дернется, вздрогнет, от
кроет глаза и, как будто ни в чем не бывало, спросит:
— Николаев, ты почему замолчал?
147
— Да вы меня не вызывали,—с удивлением отвечает
Николаев.
— Как не вызывал?—начинает кипятиться Берг.—Что
ты выдумываешь? Отвечай, отвечай!
И когда ошеломленный Николаев встает, для того что
бы отвечать сегодняшний урок, голова Берга вдруг опять
уютно склоняется на руку, и по классу начинает разно
ситься его сладкий храп.
В одном из классов был такой случай: когда Берг, то
обычаю, задремал, все ученики, один за другим, потихонь
ку вышли. Случайно забежавший Чиж был потрясен от
крывшейся его взору картиной: пустой класс, а на кафед
ре громко храпящая гигантская груда костей, жира и мя
са, именуемая учителем немецкого языка Бергом...
Надо ли продолжать зарисовку портретов этой педаго
гической галлереи? Не думаю. Сказанного выше совершен
но достаточно.
Таков был наш омский «гимназический Олимп» времен
моего детства и отрочества. Правда, позднее, к
моего пребывания в гимназии, когда из отрока я стал пре
вращаться в юношу, картина начала несколько меняться.
Среди Чижей, Борткевичей и Михновских появилась новая
учительская поросль, более свежая и прогрессивная. Об
этом я расскажу в свое время. Однако вплоть до шестого
класса мне все время приходилось иметь дело с теми
«олимпийцами», которых я только что изобразил, и пото
му именно против них я направил нож моего критического
анализа по возвращении из Кирилловки. Особенно резко
при этом мне бросались в глаза два момента.
Во-первых, мертвенно-бездушный формализм, проникав
ший нашу учебную систему и определявший собой отноше
ние учительского персонала к учащимся. Все преподавание
было построено на бессмысленной зубрежке, а все воспи
тание состояло в последовательном проведении принципа
«тащи и не пущай». Гимназист был связан по рукам и но
гам десятками нелепых, стеснительных правил: он должен
был обязательно посещать церковь, он должен был обяза
тельно носить ранец, он не должен был ходить в театр, он
не должен был позже восьми часов вечера появляться на
улице и т. д. Все внимание гимназической администрации
было обращено на то, чтобы непременно уложить моло-
148
дежь в эти тугие рамки. Я уже говорил, что латинист Мих
новский ловил по вечерам запоздавших учеников. Но он
был не один. Директор Мудрох систематически посылал
классных наставников и их помощников на розыски «непо
добных поступков» (как он выражался) со стороны гимна
зистов и требовал от них обязательного представления
компрометирующего материала. Кто подобного материала
не приносил, получал реприманд в таком виде:
— Дурак! Деньги получаешь, ходишь, ничего не ви
дишь! Дурак!
А инспектор Соловьев нередко прятался у подъезда и
записывал учеников, которые не носили ранца за плечами.
Да, наши учителя были настоящие «человеки в футляре»,
которые прекрасно выполняли задание царского режима —
душить мысль и парализовать волю подрастающего поко
ления.
Во-вторых, меня глубоко возмущало бесстыдное подха
лимство, которое стало второй натурой педагогического
персонала. Была целая лестница: инспектор ходил на зад
них лапках пред директором, преподаватель —пред инспек
тором, классный наставник—пред преподавателем и т. д.
Начальству кланялись, пред начальством лебезили, у на