Чтение онлайн

И вы могли подумать, что земля

Останется всегда юдолью скорби?

Что солнце не взойдет над ней вовек?

Как? Человек, сумевший в быстром беге

Тысячелетий кратких покорить

Своей могучей воле землю, воду,

И воздух, и огонь, и глубь морей,

Сумевший потрясти престолы неба,

Разбить оковы духа, без числа

Свершить чудес, проникнуть в тайны мира,

Ужели он не сможет, не сумеет

Изгнать из жизни

властною рукою

Нужду, печаль, лачуги бедняков,

И тяжкий труд, и слезы, и проклятья?

Ужель он не сумеет превратить

Долину мрака, полную страданий,

В горящее огнями царство света,

Свободы, счастья, красоты?..

Нет, нет! Я верю в человека! Верю

В его могучий Разум! Он все может!

Он победит!

Когда теперь я пытаюсь анализировать, откуда пришло

ко мне все это: и безграничная вера в человеческий ра

зум, и мысли о перестройке земли и изменении климата,

и твердое убеждение в осуществимости царства радости и

счастья на нашей планете, и многое другое, — для меня

становится совершенно ясным одно: все это берет свое

начало в тех полудетских увлечениях наукой, и прежде

всего астрономией, которые так ярко окрасили мое отро

чество и раннюю юность.

12. В ПОИСКАХ ОГНЕЙ ЖИЗНИ: ПОВОРОТ

К ОБЩЕСТВЕННОСТИ

Лето 1898 года овеяно в моей памяти какими-то осо

бенными ароматами теплоты и задушевности. Вместе с тем

это было важное и знаменательное лето в моей жизни.

В нем отсутствовали крупные события или яркие впечатле

ния, как в годы моих поездок в Верный или на арестант

ской барже. На поверхности вое было тихо, спокойно,

почти однообразно. Но зато в глубине шла неустанная, ин-

тенсивная работа. Рождались новые мысли. Пробуждались

новые чувства. Намечались новые пути развития. Огни

жизни постепенно подымались над моим умственным го

ризонтом...

В это лето я совершил свою первую большую поездку

один. Еще зимой Пичужка усиленно звала меня на кани

кулы в Москву. Мне тоже очень хотелось ее повидать.

Решено было, что с окончанием ученья в гимназии я по

еду к родственникам, — и поеду самостоятельно! Эта

мысль заранее приводила меня в состояние особого подъ

ема, почти восторга. И когда, наконец, в одно ясное сол-

нечное утро, тяжело нагруженный всякими «подорожника

ми», я торопливо вскочил в ярко-зеленый

вагон третьего

класса, когда свистнул паровоз и мимо меня, все ускоряя

свой бег, поплыли белые стены вокзала, — я вдруг почув

ствовал себя «взрослым». По платформе торопливо семе

нила ногами моя мать в сопровождении всего нашего мно

гочисленного семейства. Она приветливо махала рукой и

кричала в открытое окно вагона:

125

— Берегись, Ваничка! Не попади под поезд!..

И затем добавила:

— В большом свертке пирожки, а в маленьком — чай

с сахаром.

Но мне было не до пирожков и не до сахара.

В то время путь от Омска до Москвы занимал шесть

суток. В Челябинске была пересадка, и поезда на Самару

надо было ожидать двенадцать часов. Я воспользовался

перерывом и, выпивши в станционном буфете «пару чаю»

с вывезенным из Омска продовольствием, пошел бродить

по окрестностям. Челябинск был расположен тогда в не

скольких верстах от вокзала. Повидимому, челябинцы, как

и омичи, не сумели во-время дать хорошую взятку строите

лям железной дороги и вынуждены были платиться за это

необходимостью ездить на станцию по длинной, невероятно

пыльной дороге. Сам Челябинск в конце прошлого века

представлял жалкую картину: маленькие подслеповатые

домишки, пара церквей, две-три изрытые ямами улицы,

грязная базарная площадь и облезлое здание тюрьмы на

выезде. Ровно восемь лет спустя я провел два кошмарных

дня в этой тюрьме, когда после 1905 года шел этапом в

сибирскую ссылку. Но тогда это еще было скрыто в тума

не грядущего.

От Челябинска наш полупустой поезд стал понемногу

наполняться. В мое купе сели трое: молодой чиновник ак

цизного ведомства с женой и грузный, пожилой поп, ехав

ший в Москву в командировку. Поп был самый настоящий,

ядреный поп — в темносерой рясе, в круглой с поднятыми

полями шляпе, с большой окладистой бородой и огромной

бородавкой под носом. Говорил поп басом. На каждой

станции выходил и всегда возвращался то с жирной кури

цей, то с бараньей ножкой или крынкой топленого молока.

В отношении меня поп сразу взял отечески-покровитель

ственный тон и любил говорить:

— Ну-с, молодой человек, так как же? Покушаем?

Это, однако, отнюдь не означало, что отец Феофил (так

звали попа) приглашает меня разделить с ним трапезу. Ни

чего подобного! Отец Феофил вытаскивал из саквояжа

салфетку, аппетитно раскладывал на ней мясо, хлеб, огур