Пепел врага
Шрифт:
– Задрал ты, Стропа, своим карканьем! Привык к своим приволжским степям.
Уроженец равнинных просторов вздохнул:
– У нас просторно. Куда ни глянь, до горизонта все открыто глазу. А тут, как в каменной могиле. Даже дышать трудно.
– Это воздух разреженный. И каши сегодня на завтрак ты перехавал. Вот тебе дыхалку и сперло.
Капитан прислушивался к пикировке бойцов, но бдительности не терял. Его глаза пытливо ощупывали каждую развалину, каждый камень. Но все вокруг дышало безмятежностью. Какое-то
Скорее для порядка, чем по необходимости, Верещагин приказал:
– Отставить разговорчики!
Сержант незамедлительно откликнулся:
– Во, и я говорю: раскудахтался Стропа, как курица на жердочке.
Колонна покидала аул. Общее напряжение спадало. Нигде не мелькнуло даже тени. Самое опасное место маршрута колонна прошла на одном дыхании. Верещагин заметно повеселел. Сейчас можно было расслабиться. Но эта пустота в то же время могла вызвать опасное чувство, притупляющее бдительность. А на марше каждая оплошность могла обернуться бедой.
Верещагин спустился внутрь бээрдээмки. Настроив рацию, капитан вышел на связь. Рация довольно устаревшей конструкции в горах работала нестабильно. Не раз десантники завидовали белой завистью боевикам. У них координация велась по новейшим средствам. Коротковолновки, спутниковые телефоны, сканеры радиоэфира системы «GPS» были обычными вещами для боевиков. О таком изобилии технических средств федералы могли только мечтать.
В наушнике раздалось сухое потрескивание, точно кто-то невидимый ломал там пригоршню спичек. Поднеся ларингофон к губам, капитан произнес:
– Изба, ответьте Таможеннику.
«Избой» именовали командный пункт, куда через определенные промежутки времени следовало докладывать о продвижении колонны.
В наушнике что-то хрюкнуло, и искаженный голос бодро сообщил:
– Вас слышу, Таможенник. Прием.
– Прошли мертвый аул. Движемся по графику. Прием.
– Понял вас, Таможенник…
– Выйду на связь в установленный срок.
– Понял вас…
– Все. Конец связи. – Капитан снял с головы шлемофон и закрыл глаза.
Мерный рокот двигателя стальной коробки, внутри которой находился Верещагин, убаюкивал. Воспоминания сами собой всплывали в памяти. Почему-то ярче всего предстал перед глазами короткий, но очень важный эпизод из курсантской жизни.
Верещагин вспоминал, как он и его закадычный дружок Сашка Бойцов идут по взлетному полю с тяжеленными уложенными парашютами типа «Д-18». Перед ними выруливают на взлетную полосу самолеты «Ан-12». Скоро вся рота первого курса Рязанского училища ВДВ разобьется на девятки и вместе с выпускающим займет свои места в самолетах. А потом «Аннушки» взмоют в небо, наберут высоту и выйдут в район выброски.
Первый прыжок, как и первая любовь, никогда не забудется.
Верещагин всегда помнил то упоительное чувство восторга,
Из сладкого забытья Верещагина вырвал глухой скрежет. Скрежет прорывался сквозь броню вместе с криками солдат, находившихся снаружи. Словно распрямившаяся пружина, капитан выбрался из люка. Даже мимолетного взгляда на колонну было достаточно, чтобы понять происходящее.
Машины на крутом серпантине сбросили темп. Такой расклад действовал на водил лучше любого снотворного. Лопоухий парень, руливший «Уралом», видимо, прикемарил. На крутом склоне он не довернул руль, и многотонная махина, перескочив обочину, поползла вниз по склону. Из-под ее бешено вращавшихся колес градом вылетали камни. «Урал» должен был неминуемо перевернуться. Но вопреки всем законам физики, гравитации и еще черт знает чего машина остановилась, прочертив на склоне весьма изящную дугу. Постояв секунду, «Урал» плавно сполз на нижнюю петлю серпантина.
Лопоухий боец кулем вывалился из кабины.
Подбежавший прапорщик, солидный мужик лет сорока пяти, схватил лопоухого за ворот выцветшей куртки.
– Ты что, уебище, угробиться захотел?! Тебя какая дура родила?!
С бэтээра посыпались пехотинцы, желающие воочию увидеть происходящее. Солдаты толпились на обочине, глядя сверху на «Урал» и опустившегося на колени лопоухого. Только десантники оставались на своих местах.
– Поспать на марше вздумал! – щедро отвешивая оплеухи, вопил прапор.
Но лопоухому было все равно. Солдатик раскачивался из стороны в сторону, погруженный в шоковое состояние. Его лицо ничего не выражало, кроме крайней степени страха, отключающего рефлексы и инстинкты.
Подоспевший Верещагин дернул прапора за плечо:
– Хорош голосить! Не в казарме.
Возбужденный прапорщик, решивший провести воспитательную работу на матюгах и зуботычинах, неожиданно взъярился:
– Я за груз отвечаю! Так что, капитан, иди ты…
Ладонь Верещагина вдруг превратилась в стальной захват. Он с силой сжал плечо прапора. Тот ойкнул, а его ноги согнулись в коленях. Заглядывая в глаза разбушевавшемуся воспитателю, Верещагин почти ласково произнес:
– А я и за груз, и за машины, и за людей отвечаю. Так что не возбухай, товарищ прапорщик. И не забывай, что с офицером разговариваешь. – Чуть смягчившись, десантник добавил: – До седых волос дожил, а держать себя в руках не научился. Вопишь, как проститутка, которой не заплатили. Парень и так обделался по самые уши. Видишь, какой корчь его пробил. На ногах стоять не может.
Лопоухому действительно было плохо. Бледный как мел, он сидел на земле и что-то нечленораздельно мычал.
– Дайте бойцу воды. Авось оклемается, – скорее попросил, чем приказал Верещагин.