Чтение онлайн

– Воевода на месте… – сказал стражник на буланом коне и кивнул на каурого коня, который косил на приехавших горящим глазом и старательно поворачивался задом, словно готовил копыта. – Конь еще не остыл… Приехал, стало быть, не так давно…

Нелюдь Хлюп сразу благоразумно отодвинулся в сторону. Лошади всегда нелюдь недолюбливают и только дварфов, как признанных кузнецов, к себе подпускают, как слышал юный конунг. Поговаривали, что есть и в местных поселениях, и в норвежских виках нелюдь, которая любит издеваться над конями, путает им хвосты и гривы, их потом расчесать невозможно, отчего кони испытывают боль, как и нечесаные собаки, и кожа у них трескается. Но сам Ансгар, проживая в доме конунга, с лошадьми общался только тогда, когда ему приводили уже оседланное животное, а с нелюдью, живущей в округе, раньше не общался вообще.

– Видели мы, как вчера у Даляты этого жеребца подковывали, – сказал Ансгар. – Звук у подков

какой-то странный. Словно сразу много коней скачет…

– Это да, – согласился варяжский вой. – Делает Далята такие подковы. Только он один и умеет, и никто не знает секрета…

По короткой улыбке Хаствита, такой не частой на этом хмуром лице, Ансгар догадался, что и еще кое-кто умеет ковать такие подковы. Но ничего не сказал. Секрет перестает быть секретом, если о нем знают многие. А любой секрет может сгодиться строго для определенного момента, когда без него не обойтись.

– Когда десяток воев с такими подковами едет, – добавил варяг, – со стороны слышится, что сотня скачет. И любая засада в сторону уйдет…

– А один конь скачет, как десяток коней… – сказал Хлюп.

– И воеводу вчера видели… – добавил конунг, от обсуждения коня переходя к выяснению личности самого воеводы. – Молод, мне показалось…

– Тебя не моложе… – с насмешкой заметил один из стражников. – Но ты же конунг…

– Молодость в бою не помеха, – снова не удержался Хлюп от похвалы, словно не понимал, что такая похвала может только раздразнить варягов. – Ансгар Разящий сегодня это всем доказал. Его меч молнией летал…

– Молнией летал меч кузнеца Даляты… – возразил вой громоподобным голосом.

– Он зовется мечом Кьотви, – упрямо заметил юноша.

– А мечи с клеймом Даляты есть не у каждого, но у многих наших прославленных воев… – сказал первый стражник. – В том числе и у воеводы… Было бы чем за такой меч заплатить, Далята откует и нелюдю… Конечно, слегка покороче…

Ансгару почему-то было не слишком приятно услышать об этом. Утешало только то, что едва ли все эти мечи имеют такую же драгоценную рукоятку, как его оружие. И он потрогал рукоятку рукой, снова обретая в мече уверенность.

Дом воеводы стоял почти по центру двора, был внешне обширным, двухэтажным, с резными витыми деревянными столбами, поддерживающими резную же крышу [97] резного крыльца, украшенного гордым наполовину летящим коньком с развевающейся гривой.

Вообще в городище было много больших домов, часто в два этажа, а один даже в три, как показалось Ансгару издали, из-за других домов и заборов, хотя вполне могло так статься, что тот дом стоял на каком-то пригорке и потому был выше других. Но и двухэтажных было больше, чем приходилось видеть раньше. На это слегка удивленный юный конунг обратил внимание еще накануне, когда они с ярлом Фраварадом посещали жилище кузнеца Даляты. До этого плавания Ансгар бывал только в прибрежных славянских селениях, но никогда не был в городах и городищах. В прибрежных же селениях двухэтажных домов не было. А в Норвегии и подавно не строили таких. Там вообще предпочитали выкапывать большую яму и углублять дом в нее. Сверху выставляли двухскатную крышу, краями своими достающую до земли, и крышу тоже для тепла землей и дерном укрывали. Зимой снега заносили дома полностью, и никакой ветер не проникал сквозь стены, находящиеся под снегом. Конечно, ярлы и, тем более, конунги строили себе дома побольше, часто в два этажа, иногда даже с каменным низом, как дом самого Ансгара, благо камня в Скандинавии хватало, но, в основном, все бонды в своих виках жили наполовину под землей и считали это более удобным [98] .

Перед крыльцом Огнеглаз стал настороженно нюхать ступени и остановился в нерешительности, не желая заходить в дом. Пес, которого новым именем назвали только несколько раз, похоже, уже понял, что это его так зовут, и поднимал на зов голову, словно задавая вопрос: «Чего ты, человек, хочешь?» Он уже, казалось, привык к своим спутникам и всюду следовал за ними, как обычная собака бежит за своим хозяином. Но вот в

дом подняться не пожелал.

– Волчий запах чует… – сказал стоящий на крыльце дружинник в византийском бахтерце [99] , надетом поверх кольчуги. – Не пойдет дальше. Эти собаки крупнее волка, но никогда на него не пойдут… Это не волкодавы, хотя сами волкодава, может, и задавят. Волкодава, но не волка… У волка, стало быть, дух не тот…

– Воевода волков держит? – с любопытством поинтересовался Ансгар.

– Его бьярминские гости с первого этажа волков держат… Волчицу… – ответил дружинник, но ответил как-то неуверенно, словно не договорив все до конца.

Огнеглаз так и остался во дворе, и даже отошел от крыльца подальше и улегся в пыль под тыном, где было прохладнее. Псу с его богатой шерстью трудно, наверное, было переносить летнюю жару, и он всегда старался спрятаться от прямых солнечных лучей.

К воеводе на второй этаж поднимались по широкой лестнице, способной пропускать сразу троих, идущих в ряд, не задевая друг друга плечами, даже если плечи эти очень широки. И первыми, так вот в ряд, поднялись вои варяжской стражи. За ними шел Ансгар, за конунгом Титмар, а позади пристроились Хаствит с Хлюпом.

В большой комнате, называемой здесь горницей, вдоль окон одной из стен стояли широкие скамьи, на которых никто сейчас не сидел, но поместиться здесь могло много народа. Видимо, горница предназначалась для советов. У дальней короткой стены стоял широкий стол, за которым было устроено большое кресло, но и в кресле никого не было.

– Подождите, – сказал вой с громоподобным голосом, но сейчас он старался говорить едва слышно, оберегая, видимо, покой воеводиного дома от почти разрушительных звуков, и вышел в боковую дверь. Однако тяжелые шаги его голосу соответствовали и гулко отдавались под толстыми потолочными балками. Свой вес вой убавлять по собственному желанию, как голос, не умел, следовательно, и сделать поступь более легкой ему было трудно.

Ждать пришлось недолго, дверь распахнулась, и в горницу стремительной легкой походкой вошел воевода Вихорко. Вездесущий Хлюп уже успел сообщить конунгу, как зовут воеводу. Сейчас, в помещении, воевода казался старше, чем накануне вечером показался норвегам во дворе у кузнеца Даляты. Сблизи, даже при неярком освещении горницы, было видно множество седых волос в его светлой бороде. Но он был так же стремителен, так же подвижен любопытным взглядом и скор на слова и жесты.

– Встречались мы вчера с урманами у Даляты… – на ходу отвечал воевода Вихорко, продолжая разговор с воем, его позвавшим. – Если после боя они, да еще из воды вытащены, знать, голодны быть должны. Прикажи-ка, Баташ, квасу принести, и чего на стол поставить… Кулагу [100] , хлеба с лебедой [101] и еще что там найдется… А мы пока поговорим…

И воевода махнул рукой, сам направляясь к креслу и норвегов с нелюдями приглашая устроиться на скамье, что стоит поближе. Они устроились под окном, по левую руку от хозяина, который для беседы даже кресло от стола в их сторону повернул. А громогласный стражник Баташ, чтобы передать распоряжения воеводы, вышел в ту же дверь, в которую привел Вихорко.

– Говорят, за росстанью [102] вас встретили… В городище шли, только что его покинув… Я не понимаю… – воевода начал разговор скороговоркой и сразу вдруг перешел на другую тему, не закончив говорить то, что начал. – Я рад приветствовать в своем доме сына конунга Кьотви, которого знавал лично и как врага, и как союзника, и как гостя, которого принимал в этой же комнате ровно год тому назад. Благосклонно ли относится Один к его годам?