Пекарня
Шрифт:
Куда попали? Может быть, в общий зал, а может быть, в глухое помещение архива? Я старался не думать, но это было так трудно. Мне хотелось крикнуть Земляку: "Ну как?" Но я боялся пошевелиться. Кривой все крепче жал мою ногу, он накрутил на кулак штанину и вертел ее все туже и туже.
Наверху все замолкло. Я не знал, куда они провалились. Мне казалось, что время запуталось в этой темноте, стало на месте как вкопанное. Да и не
Кривой совсем было насел на меня, но теперь он поднялся и тащил меня назад. Мы стали пятиться.
Я снова начал беспокойно думать, что значит это отступление. Голоса впереди глухо гудели. Вдруг я увидел, как вдоль по тоннелю что-то пересовывали от одного к другому. Вот оно уже у Старичка в руках, вот он переталкивает мне, говорит:
– Давай дальше.
Я пропихнул кривому плотный сверток, кило с пять весом. Потом пошло больше и больше.
Я понял, конечно: удача. Это деньги.
Я и Старичок стояли в пекарне.
– Ты знаешь, - сказал Старичок, - тебя искали. Твоя хозяйка в полиции говорила, что ты пропал. В газете было...
Я уже плохо понимал, что он говорил. Я слышал через закрытые двери волю. Я слышал, как гудят пасхальные колокола, как гомонят прохожие ночными гулкими голосами.
А Старичок все говорил, говорил...
Я только понял, что меня не пускают потому, что надо идти непременно с ними.
Наш пароход уходил в три часа ночи. Старичок, кривой и Земляк вместе со мной поместились в одной каюте. Где были остальные, я не знал.
Я не видал, куда они дели деньги. Насколько помню, их было мешков пять. На пароходе я не узнал кривого - не потому, что он переоделся, не потому, что он успел постричь и расчесать бороду. Нет, веселый и приветливый человек сидел против меня на пароходной койке. Он глядел на меня, как, пожалуй, мать смотрит на сына, когда лет десять его не видала. Он поминутно хлопал меня по колену, говорил что-то по-кавказски и приговаривал по-русски:
– Ти хорош человек. Очень милый человек. Совсем хороший мастер, - и опять по-своему и опять по-русски.
– Завтра, - говорит, - что хочешь, сегодня не надо.
Когда я выходил из каюты на минутку, на две, кривой выходил со мной, но я уже на него не сердился. Он хлопал меня по плечу, и мне было приятно, когда он говорил:
– Постой, милый мой, немножко. Завтра иди, куда хочешь.
Я уже засыпал, как вдруг в темноте кто-то
– Милай, пожалуйста, прошу, скажи, компас?
Ну, как я мог ему отказать, когда мне только и хотелось, что улыбаться! И я сказал:
– Астролябия стояла под этими кишками. Помнишь, под проводами. Это трамвайные провода. Подземный кабель. Весь день до поздней ночи по ним идет ток, пока ходят трамваи. Этот ток и поворачивал магнитную стрелку, пока ходили вагоны. Случайно, когда вы собрались меня резать, - я даже улыбнулся, когда вспомнил про это, - было это в глухую ночь, когда молчат трамваи.
Сквозь сон я слышал, как наш пароход останавливался, как наверху топали по палубе. Я взглядывал в пароходное окошко, но там было мутно. Я заворачивался с головой в одеяло. Мне хотелось сделать себе подарок. Мне хотелось открыть глаза и сразу увидать яркий дневной свет.
Так и вышло. Я проснулся - и солнце в каюте. Я так обрадовался, что погладил рукой на стене солнечные пятна. Но в каюте я оказался один. Товарищи исчезли.
На пароходе их не оказалось.
Под подушкой я нашел небольшую пачку денег и записку. Из записки я узнал, что деньги-то эти как раз те, что красные не успели с собой увезти из нашего города, - белые навалились и поставили в банке свой караул. А они копали, чтоб свое золото выручить.
Только тут я понял, кто они были.
На октябрьском вечере товарищ Н. в своих воспоминаниях, посвященных подпольной работе в тылу у белых, вскользь упомянул и об описанном случае с пекарней.
"Действительно, - рассказал товарищ Н., - с трудом налаженное дело увоза золота, которое не успели вывезти от белых, чуть не сорвалось из-за какого-то полупьяного чудака, который задумал разыграть из себя сыщика. Нам ничего не оставалось, как взять с собой этого человека, и он неожиданно, несмотря на свою трусость и небольшие умственные способности, принес нам кое-какую пользу.
Мы ему представлялись какими-то страшными разбойниками; со страху ему казалось, что мы готовы его живьем в землю закопать.
По соображениям, вполне понятным, ему не открывали, кто мы такие.
В истории с подкопом товарищи проявили немалую выдержку. Легко себе представить, что всем нам грозило, если бы белые пронюхали про подкоп. Но подпольный ревком поручил нам выручить золото, и мы это дело выполнили".