Печать мастера
Шрифт:
Чтобы отвлечься он делал то единственное, что умел лучше всего – рисовал.
Рисовал, как никогда раньше. Бешено, подстегнутый дыханием смерти в спину, ведомый странным внутренним чувством – не успеть, не закончить, не создать. Рисовал на пергаменте и свитках, рисовал в альбоме, который ему подарили в отряде на третий спуск, рисовал на стенах, столе и скатерти в таверне.
Рисовал сталактиты, рисовал прожилки на камнях, рисовал ночные костры, звезды и птиц, рисовал желтые блестящие глаза тварей – как плошки и блюдца, рисовал кривую усмешку сира Вейлиента и улыбку пухлой
Как будто слепок мира в бумаге позволил ему хоть чуть-чуть управлять действительностью. Поймать момент, заключив в стазис рисунка, захватить в клетку, сделать своим – тот кусочек мира, который он мог удержать, и чем больше становилось рисунков, тем спокойнее становился Коста.
Почти все время отдыха после пятого спуска, свободное от собирания “общей карты”, Коста начал проводить в пекарне. Торчал там, прекрасно зная, что ему особо не рады – хмурая мистрис не гнала его, но и не поощряла, запрещая дочери болтать во время работы.
Но он помнил про свечи в храме Мары перед каждым спуском и продолжал приходить, раз за разом.
Неторопливые мгновения текли молча – трещал огонь в очаге, скользил уголь по пергаменту, выводя штрихи, руки месили пышное тесто, пахло мукой, медом, выпечкой и кашей. Пахло домом, которого у него не было.
Раза с третьего, поняв, что Коста всё равно никуда не уйдет, его начали загружать работой – помочь перетащить мешки с рисом, подержать, пока мелют муку, принести воды.
Мелкие грязные поручения, которые дают только “своим”. Поручения, которыми Коста даже немного гордился. Он не начал больше говорить, и всё так же больше слушал, находясь среди чужих, но теперь изредка позволял себе рассказывать смешные случаи из жизни на побережье, убирая темные подробности. Иногда утром на своей части подноса Коста находил ещё одну булочку, или второй кусочек масла поверх каши – два полупрозрачных ломтика, вместо одного.
Он думал, что стал “своим”, пока однажды его просто не выставили за порог.
– Не до тебя сейчас, свой очаг есть – грейся, – рубанула с ходу мистрис, тесня его к выходу. На полу, усыпанной мукой и ещё не метенном после готовки, отчетливо отпечатался след ноги – хорошие мужские чуни. – Племянник приехал, – пояснила она, увидев взгляд Косты, – племянник, не до тебя сейчас…
Коста послушно кивнул и вышел, бросив ещё один взгляд на дальний стол – в это время уже всегда поднималось тесто на завтра, опара ползла вверх, приподнимая полотенце, но сегодня чан был пуст.
На улице он натянул капюшон, потоптался на месте и решил вернуться во флигель кружным путем, обогнув дом. А то, что можно по пути заглядывать в окна – кто виноват, что они на высоте его роста?
Окна запотели – видно было всего ничего, и Коста уже завернул за угол, когда кто-то дернул его сзади за плечо, утаскивая обратно.
– Ты что здесь вынюхиваешь? Чего надо? Чей ты? Говори! – удар, обрушившийся сверху оказался внезапным, и Коста потерял равновесие на миг, но быстро вывернулся рванув завязки пояса и оставил полушубок в руках нападавшего – и быстро
– А ну иди сюда! – мужик, выше и тяжелее его, рванул вперед с неожиданной резвостью, и, схватив его за ворот, потащил к себе. Коста вывернулся и укусил – со всей силы, куда достал, и в придачу вмазал кулаком. – Ах ты, гаденыш!
Их растащила мистрис, когда они уже вовсю извалялись в снегу.
– Живет он здесь, идиот! Живет! Во флигеле! – сурово шипела вдова. – Сказано вам было – сидеть в заднем, ни шагу за порог! Сказано?!
Коста грел руки о горячую чашку и изучал царапины на пальцах. Костяшки на одной руке сбиты в кровь. А пальцы – достояние каллиграфа, руки – кормят писаря, и вообще то единственное, что его кормит.
На племянника, заросший бородатый мужик походил слабо. Скорее на сбежавшего наемника, как и постоянно шмыгающая носом девица, которую представили, как “жену племянника”. Вместо того, чтобы броситься к мужу, когда они ввалились внутрь, она бросилась от них – прятаться. Жены так себя не ведут.
Но Коста – молчал и ждал. Потому что бородатый “племянник” поставил стул точно перед дверью, перегородив выход.
– Коста, мальчик… – со вздохом начала хозяйка.
– Да порешим его и дело с концом…
– Я вам порешу, – мистрис решительно загородила его собой и шагнула вперед. – Вылетишь отсюда раньше, чем звезды зажгутся…
Раньше, чем она закончила, Коста крутнулся на стуле, и рванул к дальнему столу, выхватив со стола бутыль с маслом, подбросил в воздух, стекло разбилось с грохотом, забрызгав полкухни… и метнулся к печи…
– Коста!!!
…в которой были отличные угли.
В этот раз к Наставнику Коста пошел сразу, как его выпустили, после третьей попытки без заиканий принести клятву о молчании.
Он – будет молчать, но кто сказал, что нельзя говорить без слов?
Руку мастеру под нос – со сбитыми костяшками он сунул сразу, и постучал ладонью по горлу – “не могу”.
– Малец?! Дрался?
Коста быстро очистил место на столе, сдвинув все в сторону, выхватил у мастера кисть и на чистом пергаменте тонкими штрихами начал набрасывать – вывеску пекарни, вид с улицы, след на полу, едва уловимые черты мужского лица, дородную вдову, след от шрама на запястье “племянника”, пустой чан на столе…
– Хватит, хватит, хватит, – кисть у него отобрали мягко и Коста понял, что дышит часто с присвистом. – Я понял… понял больше, чем ты думаешь…
Коста боднул головой, постучал ладонью по горлу, и потом впечатал кулак со сбитыми костяшками прямо в рисунок “мужика”. И хотя вдова дала ему “слово”, что мастера не тронут, если Коста принесет клятву и будет молчать – он не верил. Прошлый раз они опоздали, но могут успеть сейчас.
Они потеряли декаду, когда работали на “шестом”, и потом ещё молчали два дня на отдыхе. Только на третий день лед тронулся, и Коста показал Наставнику все, что успел зарисовать в лавке торговца, рассказал про ткани и мешки с солью.