Паутина
Шрифт:
А что некоторые головы перепутал в горячке боя, так нам от того разве хуже? Конечно, порой не разбери-пойми — с каким таким змеем дружбу ведешь:
Хлебный он, Молочный или Денежный? Но никто еще на такую путаницу не обижался. Да и грех обижаться, коли тебе вместо молока золотой слиток достанется либо невиданный урожай привалит. И тебе хорошо, и соседи довольны, потому что на их полях недородов не бывает, когда Хлебный змей ведьме благоволит.
А взять то же золото, что чуды-юды роют в горах. Горынычи с нами щедро делятся. У каждой ведьмы, почитай, по золотому ожерелью, не по одной паре серег и браслетов в заветных шкатулочках. А у кого нет пока, так те совсем юные. Но они свое получат, потому что молоденьких
Неожиданно гомон стих. Чародей оглянулся и увидел, что костлявый старик, распорядитель десятого, самого главного костра, воздел к небесам тонкие руки с длинными пальцами.
— Бурелом говорить станет, — произнес кто-то, и Лес понял, что старик — это глава цеха колдунов.
Бурелома в Лесном княжестве знали все хотя бы по имени. Было известно, что сам он из четвертого поколения людей с магическими способностями, то есть ведун. И из самых сильных в стране. Дедуля Пих всегда отзывался о нем очень тепло, в юности они приятельствовали. Тогда же и поклялись друг другу, что не станут работать на ютов и постараются уберечь других ведунов. Пих Тоев, молодой, горячий, пробился на княжий Двор, пытаясь объяснить князю и его советникам, что сотрудничество с ютантами приведет в конце концов к гибели государства, но слова пророка встречены были с неудовольствием. Велено было молодому ведуну возвращаться в родную Берестянку и сидеть там безвылазно, пока княжий гнев не пройдет. Пих не посмел ослушаться, да так и остался в деревне, зарекся лезть в государственную политику. Женился, воспитывал дочку-кудесницу, выдал замуж за Крона, но не уберег ни его, ни внуков от хождений за паутинную границу.
Бурелом поступил иначе. Не стал надоедать властям предержащим советами да грозными пророчествами, а вошел в цех колдунов, не счел их недостойными. И когда сумел пробиться на самый верх, то за несколько десятков лет превратил захудалый цех в организацию, с которой и Кед Рою приходилось считаться. Будь на то княжье благословение, цех в три дня уничтожил бы всех ютантов в Лесном княжестве, несмотря на все их громобои, очки для темноты и аппараты для громкой связи. Но враждовать с ютами было запрещено, а без боевых действий организация, созданная для войны, стала вырождаться. Все свелось к слетам на Лысой сопке, где пополнялись запасы колдовских трав да шел обмен опытом. Посмотрел сегодня Лес на их соревнования и никакой доблести не нашел. Видимо, Бурелом стал совсем стар, не замечает, что подчиненные от рук отбились. Никакой дисциплины в его цехе не соблюдается, ведьмы и колдуны в местах поселения действуют вызывающе, ставят себя выше прочего лесного народа. И приструнить некому, потому что Ютландия ненасытно пожирает чародеев — поколение за поколением…
— Хорошо вам здесь? Весело? — спросил Бурелом у толпы.
— Лучше не бывает, — отозвались веселые колдуны и ведьмы.
— И слава Батюшке! Но помните, что не только для веселия собрались мы сегодня. А еще и затем, чтобы помянуть наших прадедов, которые тысячу четыреста сорок пять лет назад пали в Чистом поле за свободу нашу. Вон оно — Чисто поле, прямо под нами, ишь как жар-цвет полыхает, словно огонь погребального костра, в котором восемьдесят наших предков-колдунов обрели славу и бессмертную память. Так наполним же кружки и вспомним всех, кто за нас с вами живот положил!
И наполнились кружки, и принялся Бурелом павших в Чистом поле перечислять поименно. Назвал всех колдунов, потом дружинников, а затем медведей и волков. Даже и звериные клички были ему ведомы. И происходило поминание так торжественно, что у Леса слезы выступили, но он им скатиться не дал, не мужское это дело — открыто плакать.
А потом снова закружились хороводы и стали взлетать в залитые лунным светом небеса. Лес обнял Надю, а она — его, и они не размыкали объятий и не различали, где земля, а где небо, пока не раздался голос Бурелома.
— Беритесь за
Юноша оторвался от губ девушки и увидел сидящего на облачке главу цеха колдунов. Плечи Бурелома тонули в тумане, а босые ноги с желтоватыми старческими ногтями болтались в воздухе.
Хороводы и отдельные парочки стали сплетаться, берясь за руки, и вскоре над Чистым полем образовалось живое кольцо. С поляны к нему устремились десятка полтора ведьм с мешками, из которых те вынимали букетики жар-цвета и вручали каждому.
— Красиво, — сказала Надя, и Нов огляделся вокруг, стараясь увидеть ночь глазами девушки.
Сияла луна, мигали звезды, сверкала трава внизу, а между поляной и звездами горели букеты в руках людей. И весь мир кружился колесом. Колдуны и ведьмы затянули песню. Слов ее не знали ни юноша, ни девушка, но старательно подтягивали взрослым, а Рой подыгрывал на органчике.
— Взгляни на луг, — шепнула Надя, и Лес увидел в траве короткие изумрудно-зеленые вспышки, словно тысячи кошек подмигивали с земли.
Хоровод опустился на поляну и распался, высматривая мерцающую траву. Каждый из участников слета склонился над выбранным стеблем и принялся выкапывать корешок.
— Давай рой, да поаккуратней, Рой, — срифмовал Нов и засмеялся от неожиданности.
Маг вытащил кинжал и вонзил в мягкую землю луга. Через минуту извлек и осмотрел при свете цветочного факела былинку со стеблем в пол-аршина и узкими листьями с усиками на кончиках. Корешок тирлича был длиной в ладонь. Кам Рой произнес что-то вроде: фритиляр-рутиляр-виксер. Что бы это значило?
Лес тоже достал нож и протянул девушке.
— Держи, Надя. Выкапывай корешок, только поосторожней — не порви и сама не обрежься…
В стороне Нов заметил еще одно мерцающее растение, и еще одно.
— Надя, иди сюда, — позвал он.
Ведьмочка подбежала к нему, сверкая узкими белыми ступнями, и протянула нож. Лес вонзил его в дерн. Так они переходили от одной вспышки к другой, по очереди пользовались ножом, выкапывали корни, и девушка складывала добычу в подол. Лес глазел на ее обнаженные до колен ножки и не заметил, что они остались вдвоем в белом тумане, который почему-то пронзали голубые и розовые всполохи. Юноша протянул руки, а Надя ему навстречу — свои, и волшебные корешки из подола упали на луг, но ни Лес, ни ведьмочка этого не заметили, опускаясь в пушистую траву.
Лес развязал алый поясок и стащил через голову белую сорочку и увидел темный мысок внизу девичьего живота и два белым-белых, белее снега, холмика с розовыми сосками. У него ожило то, чем, как шутили мужики, кедровые шишки со стволов околачивают. Надя раздвинула розовые коленки…
А где все это происходило: на траве ли, в небесах на облаке — какое имеет значение? Была юная, чистая, головокружительная, обморочная, сладостная, хмельная, нежная, неутомимая любовь! Юноша и девушка перетекали друг в друга, скользили в слезах и любовном поту, едком и возбуждающем, купались в лунном свете и таежных травах, ныряли с крутого обрыва в хрустальные воды и плыли; по волнам страсти, погружаясь и не выныривая, летели стрелами среди вековых деревьев, огибая золотистые стволы, и опускались под землю в таинственные пещеры со светящимися сосульками, и кружились среди ночных светил, и руками срывали звезды, мигающие васильковыми и голубыми глазами. На траву, на таежные цветы скатились капельки крови, словно кто-то рассыпал пригоршню брусники, и Земля-Мать приняла этот щедрый дар, и благословила их, и сделала мужем и женой, и повелела ни на миг не разлучаться, и наделила неугасимой страстью и безграничной нежностью. С губ их, как пчелы с цветка, слетали самые ласковые слова, какие только существуют на свете. Любовь накатывалась на встречную любовь, обвивала любовь любовью и любовью любовалась, и ночь не кончалась, не кончалась, а длилась, длилась и истекла сладостью, ела…