Чтение онлайн

— Мочить сволочей!

— Где ты их сейчас возьмешь? Поздно! Искать их теперь надо только за границей…

Больше всех шансов на это было у меня. Я вел банковскую службу безопасности и не собирался от нее отказываться. Витька погиб из-за Вячеслава. Начальник кредитного управления, получивший взятку за безотказный кредит, был приговорен бандитами к смерти и скрыл это от всех! Он был обречен. Вместе с теми, с кем находился! Телохранителя ему не выделили бы и в знаменитом агентстве Гевина Беккера, которое поставляло секьюрити и Мадонне, и Майклу Джексону…

Мы долго еще гужевались

в Бирюлеве. Несколько человек, в том числе коллеги по МУРу и я, поехали еще потом к Виктору домой. Витька жил на Малом Кисельном, по старому адресу. Перед домом — двор, который с каждым годом становился все запущеннее. Я часто бывал тут раньше, когда Витька еще жил здесь с первой женой. В последний раз я попал сюда, уже работая в газете, приезжал за каким-то материалом в «Пен-центр». Двор был завален невывезенным мусором. Вывеска «Русский пен-центр» сбоку на подъезде отражала и неустроенность литературы.

К Витьке я тогда не зашел.

Он уже жил с нынешней молодой женой и ее дочерью. Лет пять назад он развелся: его прежняя жена, которую мы все любили за радушие, гостеприимство, перед тем запила, скиталась по профилакториям. Витька ничего не мог сделать…

Когда мы гнали назад, было уже поздно.

— Следующее нападение будет на тебя, — сказал Рембо в машине. — За эти двести миллионов вас всех уроют…

— На миру и смерть красна…

— Смерть — не выход из положения…

Мы гнали по ночной Хорошевке. Другого шоссе, чтобы вот так же полностью вымирало на ночь, я не знаю.

«Может, Аминьевское?»

Сзади шла машина охраны.

— Предложи другое, Рембо…

Он процитировал:

— «Бороться, искать, н е н а й т и и н е с д а в а т ь с я !»

— У Каверина иначе.

—Он все спутал. А это Симон Соловейчик. Философ, журналист. Его похоронили недели три назад…

Рембо — профессорский сынок, технарь по первому своему образованию, юрист по второму, один из корифеев МУРа по жизни, сколько я его знал, читал за всех нас. В Тунисе, в Лондоне он мог сутками не выходить из отеля, перечитывая российскую и зарубежную классику…

—Если ты боролся и победил, чего ж сдаваться!

Впереди показался кортеж, похожий на наш, мы подтянули стволы. Там, должно быть, тоже напряглись.

Нет, эти — не по наши души!

Рембо договорил:

—Вот, если Н Е удалось и ты дичь, и за тобой охотятся, Н Е сдаться — это самый кайф!

«Бороться, искать, н е найти и н е сдаваться!»

Иерусалимская суббота уже вступила в свои права. Я был готов ко всему, когда вечером в пятницу вышел из такси на границе района Рамот. Дальше, до вершины горы, к участку новых вилл я поднимался пешком. Далеко у горизонта светились огни еврейских и арабских поселений — разбросанные электрические острова в ночи. На улицах Рамота не было ни души, где-то далеко тявкали собаки. Где жители проводили время в эти часы? Я так этого и не узнал! В домах? В синагогах?

Мне вдруг захотелось кому-то позвонить. Услышать родной голос человека, который будет искренне рад моему звонку.

Звонить домой было нельзя.

Я выбрал парня

из глубинки, который был со мной в Афгане. Говорили, что там, у себя, после возвращения он ушел из конто р ы, совсем спился. Сегодня был день его рождения! Я набрал код. Шарья, Костромской области… Домашний телефон… Он успел поддать. Уснул. Его растолкали:

— Сашка звонит!

— Какой Сашка! Отойдите, черти!..

Мне все было слышно.

—Из Иерусалима. С днем рождения тебя поздравляет. Москвич! Ты был с ним в Афгане…

Он вдруг врубился:

— Сашка! Черт!..

— Поздравляю…

— Ты откуда, Сашк? — Он был растроган. Международный разговор стоил дорого. Хотел поговорить, но жалел моих денег. И меня. Что-то, видно, передалось ему. — Из Израиля?

Он повторил несколько раз:

—Ну ты дурак, блин! Спасибо…

У меня защипало глаза.

Впереди на дороге было по-прежнему пусто. Я увидел только одну фигуру. Какая-то женщина, высокая, прямая, направлялась в район вилл. Длинная белая юбка, начинавшаяся, казалось, сразу под мышками, делала ее еще стройнее, тоньше…

Я находился у виллы. Осенью перед праздником Ханука здесь жила Инна Снежневская. Тут бывал Окунь. Кто-то еще. После неудачной попытки Арлекино тут, возможно, вообще никто не появлялся. Люди Хэдли, по крайней мере в эти дни, никого не заметили. По-прежнему внутри, ни на одном из трех этажей, не было ни огонька.

«А может, они просто не выходили? Тоже отлеживались на тюфяках при опущенных металлических шторах?»

Через несколько минут мне предстояло это проверить на собственной шкуре. Я провел рукой по карманам. Со мной было два телефона «манго». Каждый из них был соединен с одним-единственным абонентом. На одном были люди Хэдли, на другом Эйлат. По эйлатскому я мог «в прямом эфире» слышать разговоры в «Клаб-отеле», в гостиничном номере, где находился Ургин и его подруга.

Я связался с каталами.

—Слушаю. — У телефона была сама бандерша доктор Риггерс.

Именно ее тоненькую фигурку восьмидесятилетней девочки я видел впереди на дороге.

— Рад слышать. А остальные?

— Они здесь, со мной.

Тамарка и Генрих, наблюдавшие за виллой в течение всего дня, заняли позицию близко, на горе, рядом с контейнером, который я разглядел раньше. Было приятно в стремную минуту видеть рядом этот честно выполняющий свой интернациональный долг-контейнер с надписью на родном языке. Когда-нибудь в концерте по заявкам я попрошу исполнить песню для контейнера «СОЮЗХИМПРОМ» в Рамоте: «Напиши мне, мама, в Израиль, как там Волга моя течет…»

Центровой Алекс был тоже здесь. Он и Тамарка меня страховали, Генрих должен был все время быть у руля. На виллу центровой и он должны были войти только в случае крайней необходимости — центровой захватил с собой автоген…

— Все в порядке?

— Да. С Богом!

Лампочка над входом не горела. Алекс вывернул ее еще с вечера. Для проникновения на виллу я выбрал маленькое незакрытое окошко в верхнем проеме, сбоку. На нем была только сетка от комаров. Наверное, там был расположен один из туалетов первого этажа. Помощники Хэдли, туго знавшие свое дело, прислонили к стене горку кирпичей.