Пасынки Гильдии
Шрифт:
Но зачем веселой и смелой рыбке пыль древних фолиантов?..
Тот, кто недавно был воином, двумя саблями очертившим вокруг себя кольцо смерти и кощунственно поносившим самого Гхуруха, сейчас ощутил себя замшелой развалиной, скучным занудой.
А под этим чувством пряталось душевное смятение: а готов ли он, Рахсан-дэр, достойно служить своему повелителю?
Да, боги сберегли дочь Светоча. Но если бы это было не так… если бы над девочкой надругалась орава грязных нищих… он, доверенный посланник правителя Наррабана,
У вельможи не было сомнений в том, что этот поступок был бы благородным и единственно верным… но смог бы он его совершить? Рахсан-дэр этого не знал – и лишь истово благодарил богов за то, что они не поставили его перед страшным выбором…
В сгустившихся сумерках из-за поворота вышли четверо. Рахсан-дэр замолчал, положил руку на рукоять сабли: встреча на пустой, словно вымершей улице могла оказаться не к добру. Но молодые глаза Нитхи оказались зорче. Девочка радостно взвизгнула, бросилась вперед, на бегу откинув назад руки, словно ласточка крылья. Добежала, уткнулась лицом в грудь одного из встречных прохожих. Рахсан-дэр тоже прибавил шагу, на ходу подняв руку в приветственном жесте.
Теперь он узнал всех четверых, он рад был их видеть… но почему к радости примешалась горечь? Почему больно видеть девичью головку на груди Шенги? Почему тягуче, тяжело отзывается в сердце вид когтистой лапы, ласково опустившейся на плечо Нитхи?
В полудетском поступке девочки не было ничего дурного, даже по старым традициям Наррабана: ведь наставник – это почти отец!
Но разве он, Рахсан, не наставник Нитхи?
Почему же при виде Шенги девочка счастливо завизжала, помчалась навстречу, бросилась на грудь… а его, Рахсана, встретила цитатой из сборника древних изречений? А ведь он шагал по своей и чужой крови, чтобы ее отыскать…
Что же сейчас говорит в его душе? Неужели зависть?
Да. Зависть.
Он, Рахсан-дэр, гордость наррабанского двора и друг Светоча, чувствовал себя сухой веткой саксаула, годной лишь в костер. Судьба повелела ему пережить своих детей и не оставила в утешение внуков. Теперь все, что есть у него в жизни, – чужая девочка, ставшая родной.
Рахсан-дэр, не познавший ревности в молодые годы, сейчас ревновал ребенка, который доверчиво ластится к другому учителю! Как это нелепо, как смешно!
А почему он все еще называет Нитху девочкой? Она уже достигла возраста невесты… Похоже, для него она останется ребенком даже когда выйдет замуж…
И еще старый наррабанец понял твердо и без сомнений: если бы даже Гиблая Слобода осквернила это юное тело и смешала с грязью добрую славу рода Светоча, все равно не сумел бы он убить Нитху. Просто не поднялась бы рука.
Ай, Рахсан, Рахсан, скверный пес своего господина, что делает с тобой твое бедное, глупое, старое сердце?..
Каким
Лауруш и Шенги осмотрели опухшую ногу Дайру. Любой Подгорной Охотник – отличный лекарь, только снадобья у него не совсем те, какими пользуют своих пациентов целители из Мира Людей.
Лауруш принес горшочек с густой, как мед, черной жидкостью и заявил:
– Да не окажись у меня в доме желчи ежа-визгуна, я бы решил, что наши гильдейские вконец перестали уважать своего Главу!
Лодыжка Дайру была намазана целебной желчью и туго перетянута чистыми полосами ткани. После этого оба Охотника заверили кривящегося от боли юношу, что если к утру он не сможет плясать, то они впредь разрешат называть себя пролазами.
Пока внимание старших было сосредоточено на Дайру, Нургидан быстро, с волчьим аппетитом проглотил ужин, пробрался в комнату, где предстояло ночевать, улегся на соломенный матрас и уткнулся носом в стену. Он совсем не горел желанием узнать, что думают учитель и Глава Гильдии о подвигах доблестного защитника баррикады.
Нехитрый план сработал. Когда Шенги помог умытому и накормленному Дайру подняться в комнату, отведенную для учеников, он обнаружил, что Нургидан уже мирно спит. Ну, что прикажете с ним делать? Не будить же! Шенги подложил под больную ногу Дайру свернутое одеяло и ушел к себе, причем ученик попросил его не прикрывать дверь – иначе, мол, будет душно.
Тем временем Нитха умылась, поела, пожелала доброй ночи Рахсан-дэру (который увлеченно беседовал с Лаурушем о событиях этого безумного дня), взяла свечу и пошла наверх.
«Женская половина» была рядом с комнатой, где ночевали напарники. Когда Нитха проходила мимо приоткрытой двери, ее остановил негромкий оклик:
– Эй, поди сюда! Только тихо…
Нитха вошла в маленькую, с низким потолком комнату – ту самую, из которой не так давно они подслушивали разговор учителя с Главой Гильдии.
– Ну, чего тебе?
– Тихо, верблюдица, разбудишь Нургидана… Поухаживай немножко за больным, не развалишься! Я тебя ждал: знал, что с огнем пойдешь… Поставь свечу вот сюда, на пол, возле моей подушки. Сама и без света доберешься к себе.
Девушка склонилась над напарником, лежавшим на соломенном матрасе на полу.
– Держи, только пожар не устрой… Что еще?
– До потолочной балки дотянешься? Я на ней спрятал ту рукопись, за которой охотятся воры.
Не без труда девушке удалось снять с балки сшитые вместе пергаментные страницы. При этом она едва не расчихалась от поднявшейся пыли.
– Что это ты выдумал на ночь глядя? Лучше спи, завтра испытания!
– Не усну, пока не узнаю, что в ней такого особенного, в этой рукописи.