Чтение онлайн

— Допустим, я сделал бы вид, что соглашаюсь, а затем, вернувшись в Соединенные Штаты, предал бы вас?

— Этого вы тоже не посмеете.

— Но как вы можете помешать мне?

— Кровь гуще воды, — сказал Гасснер. — Ваше звание американского гражданина — вода, а ваша мать, двое братьев и сестра — это кровь. — Лицо Гасснера просияло. — Понятно?

— Вы хотите сказать, что, если я когда-либо предам вас, вы отомстите им?

— Мы понимаем друг друга совершенно точно, герр Себольд.

— Но как можете вы знать, предал я или нет?

— Гестапо знает все, — сказал Гасснер. — Естественно,

за вами будет установлена слежка даже в Соединенных Штатах. Мы узнаем также по характеру вашей работы, вкладываете ли вы в нее все, что можете.

— А что именно у вас имеется в виду для меня?

Гасснер объяснил, что прежде всего он хотел бы набросать Себольду общую картину шпионажа и диверсий в Соединенных Штатах. Шпионская сеть, расширяющаяся с огромной быстротой, уже охватывает весь континент. Люди эти — мужчины и женщины — большей частью американские граждане, родившиеся в Германии. Их работа заключается в собирании и согласовании сведений. Шпионы находятся на военных заводах, на верфях, в армии и в правительственных учреждениях в Вашингтоне. Как только удается добыть ценные сведения, их отправляют в Берлин. Это делается разными путями — дипкурьерами посольства в Вашингтоне и нацистского консульства в Сан-Франциско (там работал пресловутый Фриц Видеман), шифрованными телеграммами и условными телефонограммами, зашифрованными или написанными невидимыми чернилами письмами, отправляемыми по почте в Португалию и Швейцарию.

— Все это очень интересно, — сказал Себольд, прикидываясь заинтересованным. — Но разве Федеральное следственное бюро ничего не знает об этом?

Гасснер согласился, что ФСБ, по всей вероятности, известно кое-что в общих чертах.

— Но они не знают подробностей, — добавил он.— И, разумеется, вы также не будете знать подробностей, пока сами не приступите к делу. И тогда вы будете знать только ту группу, с которой придется вам работать, — и то не всю, а лишь нескольких человек.

Гестаповец принялся объяснять, что нацисты никогда не кладут всех яиц в одну корзинку.

— У федеральной полиции нехватит ума бороться с нами. Если бы им даже удалось напасть на след одной из наших групп, как это было около года назад, они смогли бы только вынуть один-единственный кирпич из всего здания. Нам было бы не так трудно положить новый кирпич на место вынутого.

Только Берлин знает в лицо каждого немецкого шпиона в Америке. Члены одной шпионской группы неизвестны другим, а во многих случаях работники одной и той же группы не знают друг друга в лицо. Таким образом, по рассказам Гасснера, в США не было никого, кто в случае ареста смог бы сообщить сведения, достаточно полные, чтобы причинить серьезный ущерб всему аппарату нацистского шпионажа.

Себольд, симулируя все усиливающийся интерес, спросил, как Германия собирается использовать сведения, доставленные шпионами.

— Двумя путями, — сказал Гасснер. — Во-первых, когда настанет время, будет отдан приказ ста тысячам лойяльных немцев, проживающих в Соединенных Штатах. Одни из них займут командные посты на транспорте и на крупнейших военных заводах; другие устроят диверсионные акты в общественных местах, в магазинах и театрах. Вспыхнут загадочные пожары, произойдут необъяснимые железнодорожные и авиационные катастрофы.

— Когда же настанет

время? К моменту начала войны?

— По всей вероятности, нет,— ответил гестаповец. — Это придет неожиданно, во время войны, подобно молнии в ночи, как сказал бы фюрер.

И Гасснер стал рассказывать о втором пути проникновения диверсантов в Соединенные Штаты.

— Мы уже вербуем на ответственную диверсионную работу специально подобранных американских граждан немецкого происхождения. Они приезжают сюда, чтобы пройти курс в организуемой школе диверсантов. Впоследствии вы ознакомитесь подробнее с этой школой. Поистине замечательное учреждение. Это — идея самого фюрера!

Тут Гасснер прервал беседу, чтобы подозвать официанта. Дуисбургерхоф в тот день предлагал посетителям на завтрак небольшой кусок говядины с отварным картофелем, хлеб и эрзац-кофе. Когда официант отошел, Гасснер продолжал:

— После того как эти люди пройдут специальный курс обучения в школе диверсантов, или академии, как фюрер предпочитает ее называть, их пошлют в Соединенные Штаты с соответственной аппаратурой. Аппаратура эта будет последним словом техники. Мир никогда не видел ничего подобного. Наши диверсанты смогут носить при себе достаточно взрывчатых веществ, чтобы взорвать любой стратегический пункт, и никто не догадается об этом вплоть до самой катастрофы.

Гасснер бесстрастно поглядел на Себольда и помолчал, ожидая, чтобы слова его произвели должный эффект.

— Итак, что вы думаете теперь о нашем плане, герр Себольд?

Себольд в полном соответствии с истиной ответил, что никогда не слышал ни о чем подобном. Теперь он сделал еще более заинтересованное лицо.

— Подумайте, — сказал Гасснер. — Время терпит. Мы подождем еще годик-другой, прежде чем начать войну с Соединенными Штатами.

Себольд вернулся в Мюльгейм-на-Руре. Все сильнее становилось ощущение, что он может оказаться запутанным в нечто огромное и отвратительное. Он понимал, что в теории это звучит прекрасно — рассказать обо всем в ФСБ, быть лойяльным и патриотичным американцем… Но впутаться в такое дело собственной персоной — нечто совершенно иное.

«Допустим,— думал Себольд,— он примет поручение гестапо, затем, когда вернется в Соединенные Штаты, выяснится, что он играл в Германии двойную игру. В таком случае матери, братьям и сестре грозит по меньшей мере концентрационный лагерь. Нет, нельзя требовать такой жертвы от кого бы то ни было. Гораздо лучше как-нибудь увернуться, а затем, после возвращения в Соединенные Штаты, написать Дж. Эдгару Гуверу». Но совесть все время твердила Себольду, что нет жертвы, слишком большой, когда стране, которая стала родиной, угрожают происки могущественной банды самых бессовестных негодяев, когда-либо известных миру.

Две недели Себольд терзался душевной борьбой. Он плохо спал, потерял аппетит и начал худеть.

Однажды ночью, вернувшись к себе в номер, он застал там Гасснера.

— Я был поблизости и решил заглянуть к вам, узнать, надумали ли вы что-нибудь?

— У меня еще только один вопрос, — ответил Себольд. — Гожусь ли я для такой работы?

— Разумеется, вы будете иметь большой успех, — сказал Гасснер, далее не пытаясь скрыть восторга по поводу того, что Себольд склонен принять паспорт предателя.