Пасечник 2

Иван Терентьев, на этот раз одетый в парадный китель с нашивками за ранения и боевыми наградами, стоял в проходе вагона и глядел в окно. Ещё полчаса — и столица. Какого-то трепета и благоговения он не испытывал: столица — и столица. В прошлой жизни он не раз бывал в Москве. И в Питере бывал, и в Красноярске. Даже во Владивосток заносило попутным ветром. Огромные городищи, миллионы жителей. По меркам того мира Волков был середнячком, что-то вроде Нижнего Тагила. Ну князь тут живёт, ну приказы

всякие обитают, но и только. Ничего сверхъестественного.

За день поездки Иван отдохнул так, как за две предыдущие недели не отдыхал. Выспался до упора, перечёл все газеты, честно стараясь разобраться в хитросплетении политических течений. Наведался в вагон-ресторан, оценил тамошнюю стряпню и пришел к выводу: бабка Аглая готовит лучше. И нисколько не задумывался о сложностях жизни.

Конечно, когда только что выставленная из вагона девка превратилась в факел, да такой, что даже пепла не осталось, Ивану стало не по себе. Но потом он вспомнил объяснения Некраса и повеселел: всё, третья попытка провалилась. О гильдии убийц теперь можно не беспокоиться.

Зато когда Терентьева сморил, наконец, сон, он вспомнил все, до мельчайших подробностей, события предыдущей ночи. Собственно говоря, он и раньше правильно догадывался обо всём, но теперь просто знал. Те две серебристые тени дали ему понимание, и вот теперь оно в полном объёме просочилось в сознание.

Было ли это особым свойством ведунов, или неким даром за некие заслуги, Иван не знал, а гадать не хотел. Но по всему выходило, что теперь имеется у него свойство видеть души людей. Не любые, само собой. Люди должны быть умершие, а души неупокоенные.

Эти две души стариков Терентьевых ныне обрели покой. И смогли — неизвестно каким образом — изъять из тела покалеченную, почти угасшую, душу Иванова предшественника. И все втроём отправились дальше. Куда? Об этом егерю не сказали. То ли ждать Страшного суда, то ли уходить на новый круг перерождения.

Самого Ивана тени распознали в момент. И что самозванец он, и что из другого мира пришелец. Но всё-таки оставили жить в теле местного Ивана Терентьева, признав этим действием его как своего наследника в материальном плане бытия. Одного только не сказали: кому принадлежал тот голубец? С кем делился Терентьев душой? Что ж, придёт время — он и это узнает.

Из своего купе выбрался проводник. Увидав Терентьева при всём параде, тут же изобразил предельное восхищение. Он ещё накануне, поглядев, как выставленная из вагона девка превратилась в факел, проникся к пассажиру крайним уважением, что проявилось в категорическом отказе от чаевых. Теперь же градус почитания поднялся до невозможной высоты.

— Подъезжаем, ваше благородие, — с глубоким поклоном сообщил проводник.

— Замечательно! — отозвался Иван, морально готовясь покорять Волков.

И в эту минуту — ни раньше, ни позже — зазвонил телефон.

Проводник с понимающим кивком отправился предупреждать прочих пассажиров, а Иван

вернулся в купе и нажал кнопку приёма.

Звонил Некрас.

— Хозяин, — с волнением в голосе начал он говорить, — тот оценщик…

— Что с ним?

— Нашли в переулке зарезанного и ограбленного. При себе ничего не было. Счет в банке почти пуст.

Настроение Терентьева сразу покатилось вниз.

— Спасибо, Некрас, — поблагодарил он и принялся набирать номер дознавателя Колюкина.

Главным достоинством кабачка, в котором Иван Терентьев дожидался Колюкина, была его приметность. Он был виден из любой точки привокзальной площади. Яркий такой, нарядный желтый с красной вывеской павильон. Стало быть, и дознаватель не промахнётся. А вот кухня в кабаке основательно подкачала. По крайней мере, едва Иван вошел в заведение, ему тотчас захотелось выйти. Сквозь густую пелену малоаппетитных запахов из-за стойки с трудом пробивался аромат свежего кофе, и вот он как раз оказался способен пробудить гастрономический интерес.

В Селезнёво кофе не было. Не подавали, не продавали, не предлагали. Вообще не упоминали. Иван даже решил, что такого продукта в княжестве нет. Собственно, для удовольствия вполне хватало качественного чая, забористой синьской травы. Те же, кто империю Синь недолюбливал или кому чайный лист был не по карману, пробавлялись отварами лесных и полевых травок. Главным образом, народ жаловал кипрей. Кто употреблял в чистом виде, кто — с добавками листьев малины, смородины, земляники, мяты и прочих даров природы.

В прежней жизни Терентьев кофеманом не стал, но под настроение, когда время позволяло, варил себе порцию-другую и толк в напитке понимал. И сейчас, уловив аромат, испытал страстное желание выпить чашечку кофия. Он сделал заказ и отправился в дальний угол зала, подальше от кухни, поближе к вентиляции. Здесь можно было слегка отдышаться и осмотреться.

Внутренний облик заведения вполне соответствовал первому впечатлению. Полы — грязные, хлипкие пластиковые столы под стать полам, стулья облезлые. Большие чисто вымытые затемнённые окна выглядели среди кабацкого бардака чужеродным элементом.

В зале было пусто, лишь в углу напротив уселись какие-то тёмные личности числом три. Личности периодически разливали под столом в чайные чашки нечто прозрачное из бутылочки с казённой наклейкой. Выпивали, крякали, заливали пивом из больших кружек и яростно кидались закусывать. Кабатчик это, разумеется, видел, но пресекать не торопился.

Егерь вздохнул: ждать дознавателя предстояло примерно с полчаса. Менять место было уже поздно, на улице стоять не хотелось. Тут подавальщица, рябая толстая девка принесла кофе. Для виду поелозила по столу тряпкой, от чего грязь скорее размазала, нежели вытерла, и плюхнула заказ перед клиентом. Иван взял в руки чашку, вдохнул божественный аромат и, насладившись, отхлебнул.