Чтение онлайн

«Да, он готов был меня растерзать. Классового врага в лице сына не помилует, — подумал Неустроев, внутренне улыбаясь. — Какой напор у них, стариков, какая прямота души наедине с самим собою и какая изворотливость на людях! Ведь он, верно, ударник».

Автобус ушел в соцгород, и никого вблизи не было видно. Неустроев сделал рупор из ладони, побежал по шоссе и крикнул в темноту:

— Отец, слово мое крепко, хранись смотри.

Ответа не последовало. Тьма окутала завод. Из-за главной конторы выглядывал край механосборочного цеха — весь из железа и стекла, он был, этот край, светел и весел, — да рядом над кузнечным цехом высилась труба, неукротимая во все часы дня и ночи.

Было

такое дело. Ивану намекнули, что к приезду иностранных людей не мешало бы прибрать малость близ соцгорода. Начальник строительства даже так выразился: «Всё торчат еще остатки деревянной Монастырки — неубранные прясла, развалившиеся бани. Срамота! Бани эти торчат как укор нашей нерасторопности. Хоть бы спалили их рабочие…»

Ни свет ни заря, а Иван встал. Солнышко не выходило еще из-под земли, но край неба уже заметно забелел на востоке. Иван обошел окрестности соцгорода — и верно: увидел, лежали кое-где кучи неубранного навоза, старые ветлы стояли с грачиными гнездами, а за соцгородом, на самой черте ольшаника, торчало несколько бань, кособоких, без крыш, без предбанников, с выбитыми окошками. И как только они уцелели! Иван разглядел их извне и ради любопытства вошел внутрь одной из них. Ударило в нос затхлостью, гнилым деревом, лежалым березовым веником. Мрак никогда не уходил из этой деревянной клетушки. Иван только приоткрыл дверь и, остановившись на пороге, посмотрел. Потолок был цел, близко к двери стояли две кадушки, из них несло застоявшейся водой, а прямо в дальнем углу Иван заприметил столбом стоящего человека, одетого во что-то слишком странное. Иван перепугался и захлопнул дверь. Немного постоял, обдумываясь. Тут он уверил себя, что ему «показалось», и решил это проверить. Отворив опять дверь, он чуть не вскрикнул: человек стоял там же и по-прежнему недвижимо. «Что за оказия такая? — подумал он. — Оборотень это или морочит меня шутник какой?» Сжимая кулаки, он крикнул, но никто на это не отозвался. Он топнул ногой, потом пригрозил и уж после этого солоно выругался; человек даже не шевельнулся. Иван приблизился к фигуре. Жадно и опасливо он оглядел ее.

Верно, перед ним стоял человек, обросший, весь темный от грязи, в порванном чапане и островерхой шапке, он был неподвижен, и только из-под густых бровей глядели два невеселых, остро возбужденных и странных глаза. Иван отшатнулся в ужасе к крикнул:

— Какая сила тебя сюда занесла, отвечай! Не то убью на месте.

Фигура шевельнулась, подняла руки, закрестилась и зашептала вдруг, плюнув на Ивана:

— Свят, свят, свят, свят… да воскреснет бог и расточатся врази его!

— Выходи сию минуту, старик! Брось валять дурака, — вскричал Иван неистово.

— Изыди, лукавая сила, — ответил тот, — изыди. Все равно не сдамся.

Старик опять закрестился, не двигаясь с места, и снова плюнул в сторону Ивана, а затем начал придушенным голосом шептать.

Иван сел на порог в крайнем удивленье и стал ждать, что дальше будет. Ждал пять минут, ждал десять минут, а человек, смолкнув, все так же недвижимо стоял, как раньше. Восток пуще побелел, и стал уж проясняться верховой берег Оки. Верхушки деревьев на белом небе обозначились остроконечными силуэтами, а старик все молчал.

— Ну, мне ждать надоело, — сказал Иван. — Ежели ты с рассудком человек и не шутишь, то уходи, а ежели шутишь, то я тебе такую взбучку дам, что потом будешь крепко каяться.

Старик все-таки молчал.

— Ах, ты вон как, на озорство пустился?

Иван поднялся с порога к быстро подошел к старику. Он ухватился за чепан старика и, морщась от омерзенья, потянул к себе. Старик вдруг так пугливо заохал, призывая всю крестную силу на помощь, что Иван разом отпустил его и остановился в нерешительности, сгибаясь под низким потолком замшелой

баки.

— Кто ты? Черт или бродяга? Говори!

Человек вдруг закричал петухом пронзительно, захлопал в ладоши, так что холод прошел по телу Ивана, и только вслед за тем ответил хрипло:

— Я — леший.

Иван тут же выскочил за дверь. Прихлопнул ее туго-натуго, боясь выпустить «того», и стал, упершись в дверь плечом. Опять внутри бани наступило жуткое безмолвие. Иван туже давил дверь плечом. Долго ли, коротко ли тянулось время — не упомнить. Рассветало. Лес на берегу стал отчетливо виден.

И пришли на память Ивану сказания покойницы матери: «Стоят леса темные от земли до неба», — и мерещились ему слепые старцы, поющие песни у завалин про Китеж-град, который провалился под воду на озере Светлояре, куца его каждое лето отец водил и озеро в летнюю ночь на коленях оползал. И хвойные леса тех мест из детства маячат Ивану. Нет через них ни проходу, ни проезду. Тут родилась и умерла вера отцов. Лешего Иван сам не раз видел в детстве, каким ему отец описывал. Красный кушак, левая пола кафтана заправлена за правую, не как все носят; правый лапоть одет на левую ногу, а левый — на правую; пучеглазый, с густыми бровями, длинной зеленой бородой, волосы, как у попа, пожалуй, даже длиннее, востроголов, бровей и ресниц у него нету… Иван тогда боялся ходить в лес под вечер. И посейчас помнит этого мужика, только стал он не страшен, забавен. Шум трубы, говор машин напугал его, беднягу. Ау! Не видно лешего. Ау! И не слышно. Бывало, он был голосист и все хлопал в ладоши, когда бури ходили по лесам. Много раз, если возвращался отец с городского базара, леший уводил его в чащу, и потом Иван с матерью и с соседями искал отца и находил на поваленных деревьях спящим. И так со многими поступал леший. После гулянок сватьев и кумовьев он утаскивал без зазора, и потом встречали их где-нибудь под тыном. Иван помнит, как один из мужиков проклял сына, и сын исчез: говорили, его утащил леший к себе в услуженье. Давно это случилось, а всплыло при случае…

Иван, злясь на себя, набрался решимости, внезапно отворил дверь, ворвался внутрь бани, поднял старика на плечи и выволок в предбанник. Тот пронзительно орал и дрыгал ногами. Иван сорвал с него шапку, прижал полы чепана ногой к земле и сердито промолвил:

— Ты у меня станешь теперь нечистой силой представляться! Рассказывай про социальное положение свое и для какой цели околачиваешься около стройки.

Старик, иссохший весь, почернелый, с лицом, выраженье которого при волосатости такой и разглядеть было нельзя, смотрел на Ивана умиротворенно, не шевелясь. Даже не крестился на этот раз, не охал.

— Задуши меня, — наконец выговорил он. — Зачем так долго мучишь? Вторую неделю душа с телом не расстается. А сегодня — второй спас, богоугоден я буду спасителю. Задуши, лукавый.

«Он меня за черта принимает, — подумал Иван, — а может, и притворяется». Ивану пришло на ум, как много загадочного было в последних пожарах в соцгороде: спален склад с тепляками, тес около клуба, а виновник неизвестен. Может быть, этот приспешник чужой воли в этом повинен.

— Я тебя сию минуту в милицию отправлю. Мы таких пройдох ловим, милый мой. Там станешь вразумительнее, язык развяжешь.

— Не отправляй, сам убей. Второй спас — какая радость-то мне!

Луч солнца внезапно позолотил вершинки дерев. Старик, сидя, распахнул чепан и перекрестился. Иван увидел его грязную волосатую грудь. Пахнуло смрадом.

Старик заговорил вовсе умиленно:

— Тебя послали за мною? Вот судьба-то. Его сатанинское величество позаботилось. Примял болото, утрамбовал землю, домин понастроил, людей в работников оборотил, а сельское житье изнапастил. Теперь за душой моей пришел. Давно я поджидал тебя, дородный. Что ж, против попущенья божьего спорить не станешь.