Чтение онлайн

В день похорон небо тихо плакало невесомым, удивительно теплым летним дождиком, и казалось, что Каро просто уснула ненадолго на ложе из белых лилий. Монса душили мысли, много мучительных навязчивых мыслей, они сливались в однообразный невыносимый гул, который разрывал голову. Его Каро… Милая, любимая Каро! И почему – именно она? Молодая, красивая, смешливая, его Каро спит сейчас в своих лилиях, и не найдется в мире силы, которая могла бы разбудить ее.

– Сынок, прощайся с Каролиной, пора…

Голос матери показался Монсу отвратительно грубым и бестактным, но он хотя бы оборвал наполнявший его голову мучительный гул. Юноша растерянно оглянулся – все вокруг действительно ждали. Ждали, что он коснется губами лба Каро или скажет ей что-то… Черт возьми, что нужно говорить на этих проклятых похоронах? Что можно сказать, когда хочется кричать на весь мир о своей боли до тех пор, пока

от напряжения не лопнут вены на шее? Когда все вокруг ждут, что можно будет наконец закрыть крышку гроба, опустить его в землю и разойтись скорее по своим делам? Скорбные обязанности тяготят, заставляют надевать благообразные маски, делать вид что не все равно, а хочется жить дальше! Считать деньги, пить вино, танцевать, любить, радоваться солнцу… И только Каро останется одна в своих лилиях, в холодной земле – она, так любившая тепло!

Хольмберг провел кончиками пальцев по ее щеке – холодной, мокрой от дождя и обжигающе безжизненной. Теряя самообладание, прохрипел: «Делайте что хотите!» – и бросился прочь с кладбища.

Спустя три часа Монса нашел отец – каким-то чудом он разглядел сына в щуплом силуэте, сжавшемся в комок возле самой воды у одного из пилонов моста Пон-Неф.

– Сынок… – Альберт сел рядом и осторожно обнял юношу.

– Папа, мне так плохо… – Монс уткнулся в плечо отца пылающим лицом.

– Знаю… Поедешь со мной к мадемуазель Шарби? И мама там…

– Нет. Я еду в Ниццу.

– Тебе нельзя сейчас оставаться одному, сынок.

– Что, боишься, что я вены себе вскрою? – Монс недобро засмеялся. – Не вскрою. Если бы я хотел отправиться вслед за Каро, я бы уже лежал на дне Сены. Я. Просто. Никого. Не. Хочу. Видеть.

– Хорошо, сын, я отвезу тебя в Ниццу.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас.

Что было дальше, Монс уже не помнил. Один в темном доме, он слушал дождь за окном и ненавидел его. Дождь отобрал у него Каро, отобрал жестоко и бесцеремонно. День за днем он бродил по полному теней дому, сам похожий на тень, и не находил себе места. Все напоминало ему о Каролине, все дышало ею. Ее вещи пахли ее духами, и Хольмберг часами сжимал в руках ее сорочки и платья, и не мог надышаться ими. И с ужасом чувствовал, что аромат постепенно тает и превращается в воспоминание.

В один из дней Монс опустился на стул и с удивлением понял, что он в библиотеке, за своим роялем, а перед ним так и лежит его незаконченная работа. Теперь он знал, что не хватало его мелодии. Из боли, которая переполняла его душу, родилась наконец та самая искра, которую он так долго не мог найти. Через два часа Хольмберг отослал весь материал режиссеру, написал, что это окончательный вариант, и он не будет больше ничего исправлять, даже если создателей фильма что-то не устроит. А потом он спустился в гостиную и почти залпом выпил бутылку виски, не чувствуя ни горечи напитка, ни его крепости.

V

Три недели Монс не выходил из дома и не отвечал на звонки. Собственно, о трех неделях сообщил ему отец, когда юноша очнулся в душе под струями ледяной воды. Он выпил практически все спиртное, какое нашел в домашнем баре и перебил все пустые бутылки, посуду и большинство ваз, но совершенно этого не помнил. Ему уже давно пришел ответ от Джозефа Мойро – режиссера «Обретая крылья», того самого фильма, к которому Хольмберг писал музыку. Он был в полнейшем восторге от обновленной версии музыки к фильму, но, так и не получив ни слова в ответ от Монса, разыскал контакты его отца. Впрочем, и сам Альберт беспокоился о состоянии сына, который после похорон Каролины обрубил контакты с внешним миром. Хольмберг-старший понимал, что тому нужно побыть одному и как-то переварить обрушившееся на него горе, но пауза откровенно затянулась. Поэтому в конце сентября Альберт вместе с другом Монса Тео Линдстремом все-таки решился приехать в дом в Ницце, где ожидаемо обнаружил сына мертвецки пьяным. Тот осунулся, был небрит и бледен, под глазами залегли темные круги, но ненависти, агрессии не осталось – вся она ушла в войну с бутылками и посудой. Единственным целым островком в практически разгромленном доме оказался стол в кабинете. Пол под ним был усыпан осколками фарфора, но на совершенно пустой и на удивление чистой столешнице излучала какой-то чудовищный, невероятный покой фотография Каро. Тонкая девушка в легком платье на берегу моря. Лучистая улыбка, копна овсяных волос и солнечный свет, которого, казалось, было так много, что он буквально лился с фотоснимка и затапливал собой все вокруг.

Через несколько дней они втроем вернулись в Стокгольм. Монс все эти дни практически не разговаривал – он слышал обращенные к нему вопросы, но ничего больше односложных ответов на них от него было не добиться. Предложение отца пожить в родительском доме он начисто отверг, ограничившись единственным «визитом вежливости

за своими вещами», как едко охарактеризовала этот приход Беллатрикс. Спустя три дня после приезда Монс явился к родителям, бесшумно, словно тень, прошел к себе, собрал не глядя в сумку какие-то книги и записи на нотных листах и ушел, не сказав никому ни слова. Вернуться в их с Каро квартиру у юноши не было сил, а потому, недолго поразмыслив, он согласился на уговоры Тео пожить некоторое время с ним вместе.

Остаток осень Монс буквально заставлял себя возвращаться к жизни, в основном из-за работы, которой внезапно обнаружилось огромное количество. Запись саундтрека занимала много времени, он сутки напролет пропадал в студии, выбирая варианты аранжировки с музыкантами, бесконечно шлифуя их, доводя до совершенства. Кроме этого, Тео предложил ему вернуться в их группу, планировавшую зимой большой тур по Европе. Монс подумал и, неожиданно для себя самого, согласился. Да, он боялся, что его начнут накрывать воспоминания о начале их с Каро отношений, но ему было необходимо завалить себя любой деятельностью, лишь бы не быть представленным самому себе. Тем не менее, в начале ноября Хольмберг все-таки съехал от Тео, в маленькую квартирку под крышей на одной из тихих улочек в центре Стокгольма. По-настоящему маленькую – в крохотной комнатке помещались только достаточно удобный диван и рояль. Впрочем, этого Монсу было достаточно: он приходил сюда лишь чтобы переночевать. И его ночи были ужасны. Несмотря на смертельную усталость, он подолгу не мог заснуть и лежал, устремив невидящий взгляд на звезды и кусочек чернильного неба в мансардном окне. И вспоминал, вспоминал, вспоминал… Каро не отпускала его, и это было невыносимо – казалось, что она постоянно рядом, что все, что случилось – лишь ночной кошмар, наваждение, которое растает, стоит лишь проснуться. И мучительная надежда на то, что когда-то этот кошмар действительно закончится, сводила с ума. Лишь когда небо начинало светлеть, Монс забывался тяжелым сном, который уже вскоре прерывал резкий звонок будильника. Юноша вставал и отправлялся на пробежку, жадно вдыхал холодный осенний воздух, пытаясь хоть немного вытряхнуть из головы ночные мысли, затем отправлялся в студию или на репетиции, где снова бесконечно уставал. Но день, даже самый долгий, заканчивался, приходила ночь и снова приносила с собой лишь мучительную бессонницу и воспоминания.

В предрождественскую неделю состоялась премьера «Обретая крылья». Успех фильма был предсказуемо оглушительным, главным образом среди молодежи и подростков, на которых он и был рассчитан. Девочки, девушки и даже взрослые женщины сходили с ума от исполнителя главной роли и визжали в экстазе на красной дорожке премьерного показа и специально устроенных нескольких автограф-сессиях. Не остались без внимания и создатели кинокартины, критики весьма благосклонно отнеслись к работе Мойро, музыка и композитор также были удостоены высших похвал. Монс присутствовал на премьере и прошел по красной дорожке, ненадолго задержавшись перед фотографами. Высокий, статный, он сильно исхудал за последние месяцы, резко обозначившиеся заостренные скулы и печальный, тяжелый взгляд придавали его образу нечто мистическое и загадочное. Трагическая история его любви урывками просочилась в прессу, и это лишь добавило притягательности молодому композитору. От него приходили в восторг не меньше, чем от актеров фильма, и на закрытой вечеринке после премьерного показа нашлось немало светских охотниц, жаждущих познакомиться с «очаровательным, но таким грустным» музыкантом. Впрочем, всех их ждало разочарование – Монс ушел быстро и незаметно, ни с кем не прощаясь.

После нового года «Moonlight river» отправились с выступлениями по Европе. Группа была уже довольно известна, ребят ждали поклонники, а известие о том, что к коллективу присоединился тот самый Монс Хольмберг в разы добавило аудитории. Ребята переезжали с места на место, задерживаясь в больших городах на несколько дней, и Монс был бесконечно благодарен Тео за то, что тот позвал его с собой. Тео – высокий, худой, с неизменной аккуратной бородкой на лице – был на несколько лет старше Хольмберга. Они познакомились во время учебы в Королевской музыкальной академии в Стокгольме и организовали их первую группу – ту самую, которая покорила все студенческие клубы и вечеринки, а с годами превратилась в «Moonlight river». Неудивительно, что парней вот уже много лет связывала крепкая дружба. Они всегда приходили друг к другу на помощь и за советом, и именно Линдстрем стал первым, кому Монс поведал, что хочет жениться на Каро. Когда с другом случилась беда, Тео не мог остаться в стороне, но и полностью повлиять на Хольмберга он тоже не мог. А Монс после каждого концерта шел в ближайший бар и напивался там до беспамятства, чтобы утром встать, не обращая внимания на головную боль, и уйти на пробежку.