Парадокс Лили

«...Он всегда приходил после полуночи, когда город проваливался в глубокий сон, а небо становилось чернее самого дорогого бархата. Он появлялся из ниоткуда, соткавшись из теней, словно призрак, вернувшийся из прошлого, чтобы разбить мне сердце ещё раз.

Я стояла на самом краю крыши небоскрёба, и безжалостный ночной ветер трепал мои волосы цвета воронова крыла, а сердце колотилось где-то под самым горлом, как пойманная в силки птица. Я знала, что он придёт. Знала и то, что эта встреча станет последней, ведь после того, что я натворила, он не простит меня

никогда. И как это ни жестоко, после всего чудовищного, что совершил он сам, я всё ещё изнывала от вины за единственную свою ошибку и ждала его снисхождения, словно приговорённая к казни ждёт помилования у самого эшафота.

Я зажмурилась, только бы не видеть кислотную неоновую вывеску «Westmore Diamonds», чьи ядовитые буквы резали глаза даже сквозь сомкнутые веки. В окнах роскошного офиса всё ещё горел холодный, безжалостный свет — отец, как всегда, выжимал из измождённых сотрудников последние соки во имя своей ненасытной прибыли.

Смотреть на это проклятое здание было выше моих сил, а на эти ненавистные буквы, складывавшиеся в фамилию моей семьи, — и подавно. Когда-то рядом с ней гордо сияла и его фамилия… та самая, которую стёрли так безжалостно и так окончательно, будто её и вовсе никогда не существовало на этом свете.

За спиной раздались знакомые шаги, и сердце оборвалось, покатилось куда-то вниз, в самую бездну. Это был он. Я узнала бы эту поступь из тысячи — спокойную, царственную, почти хищную, полную смертоносной грации крадущейся пантеры. Я обернулась, и в этот самый миг весь мир перестал существовать, растворился в чёрном небытии.

— Ну и? Что тебе нужно? — произнёс он ровным голосом.

— Поговорить, — выдохнула я, и собственное дыхание предало меня. — Почему ты отказался от меня так легко? Будто я была для тебя пустым местом?

Он молчал, и лишь ночной ветер завывал где-то далеко внизу, унося обрывки моих слов в бездушную городскую пустоту.

— Так было нужно… после того, что ты совершила, — выдавил он наконец, и я засмеялась.

— Что я совершила?! Мои ошибки — жалкие песчинки по сравнению с горами твоих грехов! — вскричала я и решительно шагнула к нему, но он отпрянул, как от прокажённой.

Его взгляд оставался неподвижным и ледяным, будто всё это разыгрывалось не со мной, а на экране чужого, давно забытого фильма. Господи, неужели между нами и вправду всё кончено — навеки?

— Ты использовал меня! Беспощадно, хладнокровно — ради своих целей, ради своей ненасытной мести! — голос сорвался на крик, и слёзы хлынули сами собой, обжигая щёки...»

Я захлопнула книгу и шумно выдохнула.

Господи, ну и бред.

Я пролистнула большим пальцем оставшиеся страницы и с тоской обнаружила, что впереди ещё больше сотни страниц этой сладкой тягомотины. Сто восемьдесят пять, если совсем точно.

Имя автора на обложке было выведено золотом поверх витиеватых узоров из алых роз и серебряных кинжалов — дешёвая готика, рассчитанная на девичий вздох. «Фиона Хейс». Та самая Фиона, по чьим романам школьницы клеят вирусные ролики, а тысячи девушек подписывают приторными цитатами свои гламурные селфи. Я бы в жизни не притронулась к подобному чтиву для неокрепших умов, если бы эта самая Фиона Хейс не была моей младшей сестрой.

Я откинулась на спинку кресла. Ну как объяснить родному

человеку, что её «творчество» — это ровный, гладкий конвейер штампов про токсичных мужчин и их покорных жертв? Что все эти «тёмные принцы с травмой» только румянят абьюз и внушают девочкам, будто любовь непременно должна причинять боль? Но критиковать Фиону — всё равно что пнуть щенка. Она так светится, когда рассказывает о тиражах и переводах, так по-детски гордится собой. К тому же полгода назад я имела неосторожность пообещать ей дочитать эту «Кровь и Пепел» до конца. И вот снова сломалась на середине — потому что вся эта возвышенная «любовь» между брутальным самцом и наивной дурочкой мне попросту чужда. И, подозреваю, здравая часть человечества со мной бы согласилась.

Я отправила книгу на кровать и прислушалась: в ванной стих шум воды. Я скинула шёлковый халат и осталась в чёрном кружевном белье. Оно подчёркивало талию, и от собственного отражения по коже пробегал лёгкий щекочущий ток. Макияж лежал ровно, волосы мягкими волнами падали на плечи. Всё было идеально.

— Лили, где мой одеколон? — донеслось из ванной.

Флакон торчал из бокового кармана дорожного рюкзака и выхватив его я пошла на голос. Дверь поддалась с тихим скрипом, и в лицо дохнуло тёплым паром — мятой и шампунем. Роберт стоял у зеркала, чуть подавшись вперёд, и проводил ладонью по мокрым волосам. Кожа влажно блестела, полотенце на бёдрах держалось на одном честном слове. Я подошла сзади и медленно потянула его вниз. Полотенце соскользнуло к моим ногам.

— Что ты делаешь? — спросил он, не отрывая глаз от зеркала.

— Просто… — я коснулась губами его шеи. — Ты слишком хорош, когда мокрый, профессор Дэвидсон.

Я обняла его сзади, и под ладонями оказалась тёплая, влажная кожа.

— Нам через полчаса нужно быть там, — сказал он в отражение. — А ты даже не одета. И Фиона может нагрянуть в любую минуту.

— Фионы не будет до завтра, — тихо возразила я. — Она на встрече с читателями.

— Ты что, носила моё платье?

Крик Фионы разорвал утро, и я вздрогнула. Попыталась открыть глаза, но свет полоснул по зрачкам, а голова загудела так, точно в ней поселился оркестр без дирижёра. Чёрт. Смешать белое вино с красным — блестящее решение, Лили. Браво.

— Не ори, — прошептала я сквозь зубы, вдавливая ладонь в висок.

— Лили, я же просила не трогать мои вещи! Платье было новым! А теперь от него несёт сигаретами и потом!

Каждое слово било точно в висок. Господи, ну почему бы ей просто не замолчать?

Сестра всё говорила и говорила, но я почти не слушала. Сквозь мутную пелену пробивалась одна-единственная мысль: почему она вообще здесь? Она же должна была вернуться только завтра. А потом обрывками всплыл вчерашний вечер — смех Майлза, Роберт, злость, вино, чей-то залитый свитер… И, окончательно протрезвев, я поняла, что натворила. Стыд подкатил к горлу вязким комом.

Не обращая на Фиону внимания, я схватила со столика телефон. Экран мигнул — от Роберта ни строчки. Зато от меня ему ушло целых три сообщения. Пьяных, длинных, честных до унижения. Я перечитывала каждое слово. Боже, что мной двигало? Хотя нет, я прекрасно знала: всему виной алкоголь.