Пара аутсайдеров

Пролог. Кадр Кёнджу, 21:47

Я сижу на перевёрнутом стуле в подсобке при актовом зале и считаю вдохи.

Двенадцать. Тринадцать. Где-то за стеной школьный вечер продолжается: девочки из 2-4 визжат в микрофон, кто-то топает, кто-то роняет стул. Музыка слышна через вентиляцию — глухо, будто играют из-под воды. Свет из-под двери полоской, ровно на моих кроссовках, и на правом носке видно зашитый шов. Я его зашивала сама, вечером, при кухонной лампе, и получилось криво.

Меня зовут

Ким Наён. Мне шестнадцать, я в 1-1, и двадцать минут назад я сделала то, чего в этой школе делать нельзя: я не засмеялась.

Смеялись все. Стояли в проходе между рядами и смеялись, потому что Хэрин показывала, как мальчик из параллельного говорит — с запинкой, на каждой третьей фразе. Он стоял там же, в проходе, с рюкзаком в руках, и у него было такое лицо, будто он очень хочет стать на несколько сантиметров ниже. Я не засмеялась. Не сказала ничего — просто не засмеялась. Этого хватило: Хэрин посмотрела на меня ровно секунду, и в этой секунде уже всё было решено, только я ещё не знала.

Через двадцать минут я знала. Поэтому я сижу в подсобке, между ведром и стопкой стульев, и считаю вдохи, как будто это что-то меняет.

Дверь открывается.

Я успеваю придумать три версии: уборщица, кто-то из своих, конец света. Оказывается хуже.

В подсобку заходит Пак Минджун.

Он выше меня на голову и шире в плечах, чем все мальчики нашего потока вместе взятые, и при этом умудряется занимать меньше места, чем я. Куртка расстёгнута. Волосы мокрые — на улице моросит, а он, судя по всему, ходил куда-то, где нет людей. Правую руку он держит чуть отведённой, как держат вещь, которую нельзя ронять.

Мы смотрим друг на друга. Никто не уходит. В этой подсобке два квадратных метра, и уходить отсюда — значит идти туда, где смеются.

— Тут занято, — говорю я.

— Вижу.

Он садится на второй перевёрнутый стул — на расстоянии вытянутой руки, — и молчит. Я тоже молчу. Мы молчим так, как молчат люди, которым нечего друг другу объяснять.

Я знаю про него три вещи. Он был лучшим в школе, пока не порвал плечо. У его отца были проблемы, и теперь у Минджуна их тоже. И сегодня на него никто не смотрит, кроме тех, кто смотрит, чтобы порадоваться. Три вещи — это ровно столько, сколько о человеке знает школа, решив, что знает всё.

— Ты почему здесь? — спрашиваю я, потому что тишина меня доедает.

— Ем.

Он достаёт из кармана куртки банку газировки и открывает её о край стула. Шипит. Пена идёт вверх, он успевает лизнуть крышку, и это выглядит настолько по-дурацки, что я смеюсь — коротко, через нос, но всё-таки смеюсь. Первый раз за сегодня.

Он смотрит на меня. Потом протягивает банку.

— Пей. Ты бледная.

— Я не бледная. Это оттенок помещения.

— Оттенок помещения, — повторяет он серьёзно, будто записывает. — Ладно.

Я пью. Тёплая, слишком сладкая, и по горлу идёт колючим. Потом он забирает банку, делает два глотка и возвращает. Банка тёплая от его ладони. Я всё равно пью.

— У тебя рука, —

говорю я.

— Нормально.

— Ты держишь её как чужую.

Он смотрит на свою правую руку, потом убирает её на колено, как провинившийся ребёнок.

— Порвал связку в марте. Врач сказал: год, может, два. Прошло полтора.

— И что теперь?

— А теперь я мальчик, который хорошо считает.

Он говорит это ровно, без жалости к себе, и от этой ровности мне становится не по себе.

— Так ты почему здесь? — спрашиваю я.

— Ем.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Он смотрит на стену, где висит чужая куртка.

— Сегодня в столовой Минхо сделал вид, что не знает меня. Мы четыре года сидели за одной партой.

Молчим. За стеной кто-то снова роняет стул, и это единственный звук, который нас не касается.

— У тебя камера, — говорит он.

У меня на шее камера: старая, плёночная, тяжёлая, отцовская. Я держу её как щит — по привычке, даже тут.

— Она не работает, — вру я.

— Ага. Не работает.

Он не спорит. Смотрит на камеру, потом на меня. Не на кофту. Не на носок. Просто на меня.

— Ты тоже не смеялась, — говорит он.

— Ты видел?

— Я стоял в дверях.

Я не спрашиваю, почему он стоял в дверях и почему не подошёл к своим — к тем, с кем ещё месяц назад он ходил в одну компанию. Это четвёртая вещь, которую о нём знает школа, и она неправда.

Мы сидим ещё минут десять. Он рассказывает, что в этом зале плохая акустика, потому что потолок низкий, и что его сюда отправили вешать гирлянду, а он не стал. Я рассказываю, что фотографирую людей, на которых никто не смотрит, — уборщицу, водителя, продавца из круглосуточного, — и что это, наверное, странно. Он говорит: «Не странно». Просто два слова, без объяснений, и я почему-то верю.

Потом становится тихо. Музыка в зале кончилась, микрофон дважды щёлкнул, и в коридоре уже ходят и собирают вещи. Если мы выйдем сейчас — никого.

Мы выходим вместе. Не потому, что так проще: по одному выходить страшнее, а вдвоём — как будто так и задумано.

В коридоре горит половина лампочек, и в одной из них мигает пуск. Пахнет пылью и чужими духами. Мы делаем четыре шага.

Вспышка.

Я успеваю разглядеть только телефон, поднятый двумя руками, — и лицо за ним. Девочка из 2-5, из тех, кто всегда снимает чужую неловкость. Она опускает телефон и делает вид, что снимала коридор.

— Ким Наён и Пак Минджун, — говорит она вежливо, будто диктует в протокол. — Выйти из подсобки вдвоём. Интересно.

— Мы вешали гирлянду, — говорю я.

Она смотрит на наши пустые руки и улыбается.

Всё. Дальше ничего не нужно. Я знаю, как это работает: через сутки фото посмотрят в автобусе, а к вечеру оно будет в общем чате, и кто-нибудь обязательно напишет что-нибудь смешное.

Минджун останавливается рядом. Он смотрит на телефон в её руках — долго, спокойно, как смотрят на непогоду. И ничего не говорит.