Папа

Пльп

беспомощно прижал к себе хилое тельце сына, глядя, как навсегда уходит жена. Вот она уже превратилась в тень на скале, вот – в красную точку. Трудно поверить, что она так жестока. Закон отказывает этим в жизни, но ведь своё дитя… Жена не дала выбора: дескать, убью или уйду – нет! Уйду, потому что родила этого от тебя.

Он опустил голову к малышу и вздрогнул, понял, что ещё чуть-чуть, и не нужно будет его бросать – он сам бросит отца и уйдёт в далёкие глуби.

Конечности младенца трепетали в поисках дыхания – да ведь вот он, живительный поток сероводорода, а малыш будто и не дышит. Всё правильно: он не красный. Он бледен, словно рыбы, что падают иногда на их склоны.

«Настало время!» –

торжественно подумал Пльп. Он вообще был склонен к торжественным изречениям, потому что уже годы и годы не встречал разговорчивых сородичей. Жена бормотала иногда, когда ругалась, а так обходилась игривыми шлепками или мимикой. Семья Пльпа подвергалась остракизму давно, именно за разговорчивость.

Пльп пополз вниз по склону, туда, где громадная глыба прятала семейную усыпальницу. Нет, не хоронить сына, а спасать его – так, как из поколения в поколение учили в его семье: «Да спасёт он сына своего, рождённого отличным». Он искал пальто своего предка. Неуклюжие пальцы жали на кнопку, что заросла мхом за время беременности жены и теперь скользила и не желала нажиматься. Наконец подалась, и тяжелая каменная крышка саркофага мягко отъехала в сторону, открыв сокровище рода. «Пальто», – говорила Пльпу мать, – это одежда. Такое носили раньше на теле, потому что не умели дышать».

Конец ознакомительного фрагмента.