Паноптикум
Шрифт:
Я не знаю сколько мы так простояли, знаю, что сердца бешено бились в унисон.
— К нему пустят? — выдавила я, отстраняясь и умоляюще глядя на Давида.
Он кивнул, сказал, что нужно подождать, пока врачи над ним кружат, когда можно будет, позовут.
Я с трудом дошла на диван и не села, скорее упала на него. Лейла села рядом, утирая
— В церковь надо съездить, Давид… помолиться… слава богу…
— Я врачам помолюсь. Это они его с того света вытащили, мама, подальше от бога твоего.
И я едва сдержала истеричное хихиканье, глядя как Лейла одним суровым взглядом заставляет сына неожиданно стушеваться и неуверенно буркнуть, что, в принципе, ничего страшного нет в том, чтобы свечку за здравие поставить. Но Эмину. И врачам. И на этом закончить.
Вот был бы у нее в руках бокал. Не стекло бы разбилось, а кое-чья морда, стушевавшаяся еще больше под еще более суровым взглядом.
Позвали. Внутри все оборвалось, как перед прыжком в воду. Давид протянул мне маску, на мгновение крепко сжав мои трясущиеся пальцы.
Коридор, двери, в его палате врачи. Перед тем, как пустить в бокс, высокий доктор с сильным немецким акцентом предупредил, чтобы у меня не было «запредельных эмоций», не подходить к больному и не более пяти минут. Я покивала головой и он открыл дверь.
Все так же шумно аппаратура, все так же катетеры и дренажи, трубка во рту, чистая повязка на груди. Я встала справа от кровати, в изножье. От него отошел доктор и меня покачнуло, когда Эмин посмотрел на меня.
Глаза в глаза и я словно вынырнула. Словно глотнула кислород, когда легкие горели от недостатка, потому что я так долго тонула в трясине, утягивающей меня на дно. И только сейчас, только сейчас в теплых карих глазах я делала первый свободный пьянящий
Тело пыталось броситься к нему, пыталось вжаться в его, обнять и больше никогда не отпускать. Черты его лица заострились, впали щеки, под глазами темные круги, кожа мертвенно бледна. Он все еще очень слаб. Но он перешел рубеж.
«Главное перейти рубеж, там вытянем».
Он перешел.
Все. Самое главное. Самое дорогое и ценное. Он ушел с лезвия, отошел от края. Он вернулся.
— Пожалуйста, — я обернулась к врачам у стола, занятым бумагами, — пожалуйста, можно коснуться руки… я ничего не сделаю, клянусь… просто коснуться…
Тот самый доктор, говорящий с акцентом сдвинув брови смотрел мне в глаза. Наконец кивнул.
— Левой руки, на правой пульсоксиметр. И не сдвигайте руку.
Я торопливо покивала и сделала несколько шагов, прикусывая губы и умоляя себя сдержаться, иначе выгонят, а я так долго, так страшно его ждала.
Несмело, как назло онемевшими кончиками пальцев прикоснулась к его ладони. Он не отпускал взглядом. Ему было очень тяжело, это видно, но удерживал мой взгляд, слабея все больше.
— Все в порядке, — шепотом выдохнула я, и он медленно прикрыл глаза.
Его пальцы нетвердо сжали мои. Кожа прохладная, нажим едва-едва ощутим, но так силен, так показателен. Он перешел рубеж. И останавливаться он не собирается.
Мне сказали, что пора. Я с трудом отпустила взглядом его лицо, глядящее на меня сквозь ресницы.
Потом были долгие разговоры с врачами, поясняющими сложность и длительность дальнейшего процесса лечения. Это казалось таким простым, после всего ада. Я, глядя за плечо доктора сжала в кулак пальцы, все еще ощущающие его прикосновение. И уже твердо зная, что оно не последнее. Не последнее. Я больше не отпущу его руку. Как и он мою.
Конец