Палка
Шрифт:
4
Остаток сентября прошел без революций. Акула ходил по отделению одиноким водолазом, запичканный лекарствами по самые гланды, но при встрече со Студентом отворачивался и плевался. Студенту это было неприятно, однако он терпел.
А первого октября к нам поступил старослужащий по имени Герман. Было в нем что-то от первобытного арийца, какими я их себе представлял: самоуверенность, чувство безнаказанности, грубая физическая сила. Он был разрядником по боксу и залетел к нам после мордобоя, устроенного офицеру. По идее, этого отморозка следовало отправлять прямиком на дизель, но в штабе
Лучше бы не отправляли...
Его положили в пятую, но он решил самоутвердиться на всем этаже. В пятой жили "деды", в третьей - офицеры, то есть эти две палаты отпадали автоматически. Покорение психушки он решил начать с нас, с шестой.
И, как оказалось, все мы, то есть каждый в отдельности, учитывая даже наше пребывание в этом гостеприимном доме, не прослужили и девяти месяцев.
– Вы че, духи, приборзели?
– начал грузить базаром Герман.- Короче, каждое утро застилаете у нас шконки, каждый вечер - расстилаете. Все!
Сначала мы оцепенели от такого потока информации. Потом каждый из нас ощутил неприятный холодок в груди, однако тут в бой вступил Студент, который был на голову выше Германа:
– А хрен тебе не завернуть в целлофан?
Голос его был спокойным, но я-то видел, как дрожат его колени. Почему мы так дрожим перед отморозками? Герман тоже заметил дрожание конечностей и пошел на Студента, чтобы показать, кто здесь хозяин.
Все произошло очень быстро. Пока Герман делал шаг, Хряк подставил ему подножку. На долю секунды "дед" потерял равновесие, но Хряку хватило и этого, чтобы перекинуть со спины Германа на его голову длинный халат из плотной бежевой ткани и нанести короткий удар коленом в солнечное сплетение. Студент и Бобка накинулись на интервента, как борзые на волка. Ильдус и Борода сидели в углу, но очень одобряли происходящее. Молчун, все еще молчавший, с энтузиазмом колошматил Германа. Через полминуты, или чуть больше, завернутого в собственный халат "деда" оставили лежать посреди палаты скрюченным. Я стоял на стреме, но опасности не было: среди бела дня в психушке обычно ничего не случается, и санитарки сидят у дверей и треплются за жизнь. Так было и на этот раз.
Халат начал шевелиться. Герман был зол и напуган и разорвал бы любого, однако мы были заодно, и он только что прочувствовал это на своей заднице. Он встал: сначала на четвереньки, потом во весь рост.
– Я...- открыл Герман рот, но его оборвал Хряк. Вид и голос Хряка заставили Германа испуганно замолчать.
– Еще раз нарисуешься - отхреначим насмерть. Всосался? Все, исчез...
Герман выполнил эту команду, хотя и не очень быстро.
– Все,- расслабился Студент.- Больше он не заявится.
Хряк скептически скривился: мол, вряд ли,- и добавил:
– Он из моей части. Таких мочить надо.
Наверное, только я увидел, как он сжимал в руках невидимый автомат. И Хряк, к сожалению, оказался прав. Герман ни в одной из палат не нашел жертв все держались вместе. Первую палату, а заодно и вторую защищал Рома Селин, который, как оказалось, был чемпионом Хибаровского края по боксу в тяжелом весе. В четвертой был свой "дед", не до конца прогнивший
...Седьмое октября. Уже вечерело, недалеко было до отбоя. Студент подвязался вымыть коридор - для разминки - и вовсю махал шваброй. Хряк читал, Кузя прогуливался по коридору. В это время один из "дедов" воровато подозвал Кузю к себе, огляделся и втолкнул его в пятую палату. И видел это только Молчун.
Как потом оказалось, молчал Молчун специально, чтобы все думали, что он онемел после побоев (его жестоко отметелили "деды" и комвзвода, младший лейтенант). Молчуна уже комиссовали, на днях за ним должна была приехать мать, но он из осторожности продолжал молчать. Однако увидав, что собираются сделать с Кузей, он влетел к нам и просипел:
– Пацаны, Кузю опустить хотят!..
– Блин!..- вырвалось у Хряка. Он вскочил на ноги, выглянул в коридор и увидел Студента. Со шваброй в руках.
Господи, как медленно он шел к Студенту, чтобы не привлечь внимание санитарок! Как долго втирал Студенту, что ему нужно взять швабру и ведро и идти к пятой, только не спеша. И как долго шел сам Студент.
Но он успел. Непоправимое еще не случилось. Кузя стоял на коленях перед койкой Германа, а тот со спущенными штанами стоял на коленях на койке. "Деды" с замиранием сердца смотрели на это безобразие. Они были "за" всеми конечностями.
– Бери его,- распоряжался Герман,- только нежно.
"Деды" негромко заржали. И в этот момент еле заметным движением швабры забывший о своих обязанностях часовой был заброшен на одну из шконок. Все в пятой замерли, даже Герман не изменил позы. В дверях, сжимая швабру, как автомат, стоял Хряк.
– Ты что, гнида, забыл, что в апреле было?
– спросил Хряк у обомлевшего Германа.- Руки вверх, падла!
Руки Германа дернулись, но не поднялись. Он гадко ухмыльнулся:
– Ты забыл, Касьян, у тебя тогда автоматик был, а не швабра.
– Это ты забыл,- сказал Хряк, и в палате отчетливо послышался звук передергиваемого затвора.- Автоматик-то был незаряженный. Да и ненастоящий.
Видимо, Герман знал об этом, но не хотел верить. Или не мог. Однако сейчас поверил. И побледнел. И захотел что-то сказать, но было слишком поздно.
Хряк рявкнул:
– Кузя, ложись!
Кузя плюхнулся на пол, и в тот же миг рявкнула уже швабра. Выстрел был настолько громким, что в палате треснули стекла, но сквозь этот грохот я вновь услышал щелканье затвора.
Хряк не застрелил Германа, он просто начисто снес ему предмет его мужской гордости. Умер Герман через полчаса, от потери крови.
На выстрел и душераздирающие вопли Германа устремилось все отделение, но в коридор вышел Хряк со шваброй, похожий на Терминатора, выстрелил в потолок и заорал:
– Сми-ирна!
Все отделение смолкло. Вновь щелкнул затвор.
– Я только что застрелил Германа Аксенова,- хладнокровно продолжал Хряк.Уверяю вас, что иначе поступить было нельзя. А теперь я попрошу вас, Татьяна Сергеевна, открыть дверь и выпустить нас. Обещаю, что никто не сбежит.