Палка, палка, огуречик...
Шрифт:
Да, чуть не забыл, а это тоже относится ко времени «оттепели», мама где-то в самом начале нашего арамильского периода, во-первых, вырвала у соответствующих органов справку о полной реабилитации своего отца, а во-вторых, назло моему отцу и только поэтому вступила в КПСС. Тем самым ее муж, любивший в иные моменты многозначительно обронить: «Не забывай, чья ты дочь…», — разом лишился своего самого весомого аргумента…
А что до гласности, то, возможно, кому-то и где-то ее не хватало, но у нас в Арамили было ее завались — один наш сосед уже по трехэтажке, то есть тоже недавно получивший щедрый подарок от пролетарского государства, одноглазый Тимоха, как-то напившись до
В новом доме и приятели у меня скоро новые завелись. Кое-кого, пожалуй, можно было и другом назвать. И что любопытно — дом был разрядом выше предыдущего, впрочем, он и этажом был выше, но главное, новые приятели оказались совсем иного сорта, чем те, поджигатели керогазов. Хотя и в новом доме большинство ребят моего возраста были, как говорилось в старину, «байстрюками».
Конечно, каждый имел в своем активе расхожую байку про геройски погибшего отца, но теперь-то я отчетливо понимаю, что не могло быть даже в то время столько летчиков-испытателей на душу населения, столько геологов и полярников, сгинувших без следа, но прежде сообщивших куда следует об открытом месторождении или формирующемся над Арктикой циклоне…
Конечно, какое-то время я разрывался еще между старыми и новыми приятелями, впрочем, особо-то разрываться не приходилось — не так уж далеко друг от друга стояли два дома, однако мало-помалу старая компания от меня отходила, но, может, я от нее отходил. А скорей, банда наша естественным образом развалилась, потому что Нинка замуж вышла, а Леху окончательно прогнали из школы…
А, ладно, была не была! Плюньте, читатель, на все, что накрутил я в предыдущем абзаце, потому что самой наиглавнейшей причиной моего отхода от прежней жизни была девочка, также поселившаяся в нашем доме, которая была годом младше меня и в которую мы все поголовно вдруг влюбились. Да-да, та самая девочка, о которой уже упоминалось, но до особых моих отношений с которой должна была минуть еще целая вечность.
Конечно, кроме этой одной были в нашем доме и другие пионерки, тоже вошедшие в дворовую компанию, тоже равноправно участвовавшие в наших вполне еще детских занятиях и забавах, но мы, пацаны, смогли пристально разглядеть лишь одну.
Зимой мы катались на коньках и лыжах, но больше любили многозначительно «дуреть» на снежной горке и вокруг нее, порой пробирались в чью-то временно опустевшую квартиру потанцевать под радиолу — увы, я танцевать и не умел, и робел учиться, как не умею и робею до сих пор, — весной ходили за вербой, подснежниками, лютикими, а время от времени кто-нибудь безо всякого, разумеется, разрешения целовал, как умел, нашу общую возлюбленную, за что неизменно получал звонкую веселую оплеуху и целый день ходил гордый, а мы, совсем не чуя ревности, всерьез решали, кто из нас будет следующим смельчаком…
О том, что я тоже поражен общей влюбленностью, тогда еще не знала ни одна душа. Почему-то в любовном вопросе я оказался самым робким, хотя в других вопросах — сами знаете — мой авторитет, помноженный на давнюю дружбу с Лехой, был весьма высок, черт возьми, меня, мелкого, даже явно побаивались на первых порах…
А между тем случалось, что ночами я беспричинно, как думала семья, ревел, обильно увлажняя подушку. И бывал разоблаченным. И тогда уж рыдал в голос. И мама чинила допрос, выдвигала самые экзотические гипотезы, но пару раз попала в точку: «Чо ревешь, влюбился, может?!»
Однако я себя не выдал — на правильный вопрос реагировал все тем же отрицательным
Нет, признаваться матери казалось абсолютно невозможным.
Попробуй, если сразу встает перед глазами примечательный эпизод: отец, слегка размягченный алкоголем, прослушавший по телевизору новую тогда песню на слова Исаковского «Враги сожгли родную хату…» и прослезившийся, подходит к матери, занятой вязаньем, сзади, гладит ее тихонько по волосам и произносит чуть слышно: «А мы с тобой встретились, Аня…»
А мама в ответ: «Чего-о?!» И хохочет до выпадения рукоделья из рук…
Пока мы по-детски табунились все вместе, один парень, который был нас существенно старше и проживал на другом конце Арамили, имея там, однако, свою авторитетную ватагу, решил поступить так, как и подобало в то время поступать взрослому солидному мужчине, задумавшему покончить с одинокой жизнью.
Парень без долгих колебаний написал записку соответствующего содержания, которую я, разумеется, не читал. Но не требуется богатого воображения, чтобы угадать приблизительно, а то и абсолютно точно сакраментальный тот текст: «Ты мне нравишься, давай с тобой дружить». На более сильные выражения вряд ли даже он решился бы.
И все. И однажды мы вдруг обнаружили в нашей доброй, милой, ничуть не хулиганской компании зияющую брешь. Но поделать уже было ничего нельзя — прозевали мы свое счастье, прохлопали. Однако если бы наша принцесса предпочла кого-то из нас, возможно, получилось бы еще обидней…
И компания стала не такой уж сплоченной, и детское времяпровождение как-то наскучило враз. Так что ребята, маленько помаявшись сердцем, вскоре влюбились в других девчонок, с учетом горького опыта — в разных, а я не смог влюбиться ни в кого. Я затаился еще пуще, ночные мои истерики помаленьку сошли на нет, я вдруг вновь зауважал учебу, стал хорошо учиться, как только в младших классах учился, время от времени у меня случались несущественные радости, мама в Арамили, казалось, совсем уж успокоилась, примирилась с судьбой. Отцу вдруг в школе стали платить довольно изрядно, и мы все-таки выбрались однажды все вместе на вожделенный юг…
Но прежде, чем я вырос большой, еще, конечно, и не существенные, эпизодические инциденты у меня случались. Так однажды я подрался из-за отца с парнем, который до того уже провел в нашем классе и за пределами серию убедительных побед, свидетелем которых довелось быть и мне.
И вот понравилось ему меня изводить, обзывая моего колченогого отца при мне. Конечно, у многих учителей были прозвища: миниатюрную математичку называли «Пи-пополам», большую грудастую пионервожатую «Салют-бабой», а красавицу-химичку, за которую мне тоже бывало обидно, «Аш-два-эс».
И этот пацан, как только увидит моего отца, так начинает: «Рупь-пять, рупь-пять!..» Отцу не слыхать, но я-то рядом…
И не выдержало однажды мое ретивое. Вдруг в один момент будто вспыхнуло перед глазами, вспомнилась старая фотография с моими и отцовскими предками, увиделось мне при свете вспышки, что все двенадцать курносых амбалов, как двенадцать апостолов, с нескрываемым презрением и затаенной надеждой смотрят на меня. А главное, и он, мелкий мой дедушка, тоже смотрит.
И ринулся я в бой. И одержал очень важную для дальнейшей жизни победу, стоившую мне довольно большой крови, но зато после нее-то я и начал добирать недостающий рост…