Падальщик
Шрифт:
На утренней молитве после разговора с Голосом, Ли-Вань, не вполне уверенный в том, с кем он беседовал ночью, тем не менее, попросил Будду дать ему возможность отдаться своей страсти и ощутить радость от чьей-нибудь смерти, справедливо наложенной мирозданием, — с тем, однако, чтобы он, Ли-Вань, не был причиной этой смерти.
«Если мироздание сделало меня таким, каков я есть, — сказал он Будде, — в этом должен быть какой-то смысл. Я наложу на себя оковы и не позволю себе поддаться соблазну и убить, но ты сделай так, чтобы я смог без вреда другим и с пользой
Пожалуй, такую странную просьбу было сложно выполнить, но Будда (или кто-то другой), если его горячо и искренне просят, всегда откликается на просьбы.
Это случилось во время визита Ли-Ваня вместе с братьями в местную больницу, — такие визиты составляют часть религиозной практики общины: монахи посещают палаты, беседуют с больными, помогают ухаживать за ними. А какая молитва, скажите, выше жизни, наполненной добрыми делами?
Еще в коридоре, когда толстый брат Диона, брат Лао и Ли-Вань подходили к палате очередного больного, пожелавшего послушать проповедь и получить благословение, долговязый Лао неожиданно нагнулся к уху Ли-Ваня.
— А знаешь, что тот пациент, к которому мы идем, преступник?
— Преступник? — Ли-Вань в удивлении поднял на Лао глаза.
— Нуда! Жуткий злодей. Мне сестра рассказала в приемном отделении. Он англичанин, задушил маленькую девочку в Паттайе, представляешь? Надругался над ней и задушил.
Ли-Вань моргнул глазами.
— А почему… — он запнулся, — почему он здесь?
— Его долго искали в Паттайе, а нашли только тут. Он сильно разбился на мотоцикле, когда убегал от полиции.
Заметив, что сообщение произвело эффект, Лао остался очень доволен; он обожал быть первым, кто приносит новости.
— Извращенец, маньяк, — продолжал он шептать на ходу, — и при этом, смотри-ка ты, буддист! Я, например, еще не достиг такого просветления, чтобы понять, как сочетается буддизм с жестоким убийством…
Ли-Вань неловко запнулся сандалией и чуть не упал.
— Осторожнее!
Лао поддержал его.
Дальше Лао пришлось замолчать и принять благочестивый вид — они подошли к белой двери палаты, перед которой прохаживался молодой полицейский; через плечо у него висел блестящий черный автомат. Увидев трех монахов, полицейский равнодушным жестом, словно отгоняя рукой мух, помахал им рукой на дверь — заходите, святые отцы!
Толстый брат Диона, вытирая платком пот со лба, вошел в палату первым.
В помещении у кровати, на которой лежал пациент, стояли врач в больших квадратных очках и маленькая медсестра с круглым, словно у куклы, лицом.
Брат Диона остановился на пороге, поклонился им и произнес традиционное для монахов Ват-Утона приветствие:
— Счастье приходит тогда, когда слава и дела наши идут на пользу нам самим и людям!
Врач и медсестра обернулись, в ответ вежливо нагнули головы, сложили ладони перед грудью. Прошла секунда, доктор выпрямился и жестом пригласил монахов подойти к кровати.
Пациент лежал
Врач повернулся к монахам.
— Кажется, мы зря вас вызвали, — он поправил на широком плоском носу квадратные очки, — минуту назад он снова потерял сознание.
Он помедлил, потом деловито прибавил:
— Травма тяжелая, повреждены легкие; произошла большая потеря крови.
Стоящая рядом маленькая медсестра, глядя на пациента, сердобольно сжала кулачки под подбородком.
— Он очень хотел, чтобы вы попросили за него у Будды, — вступила она тоненьким щебечущим голоском, таким, что показалось, будто в палату влетела маленькая птичка, — он даже отказался говорить с полицией до того, как увидит вас.
Брат Диона, бывший среди трех монахов старшим, на минуту задумался.
— Раз уж мы все равно пришли, мы можем прочесть несколько сутр, — рассудил он, — а вы потом скажете ему, что мы провели службу, думая о нем.
— Конечно, — благочестиво кивнул доктор, украдкой глядя на часы, — как вы сочтете нужным.
Брат Диона принял серьезный вид, грозно посмотрел на стоящих по бокам Ли-Ваня с Лао, убедился, что они имеют, вид смиренный, затем пригладил ладонями складки хитона по бокам и обратил взгляд в потолок.
— Однажды спросили великого Амитабу… — затянул он.
В этот момент Ли-Вань. за все время еще ни разу не посмотревший на больного, поднял глаза.
Словно кто-то грубо толкнул его.
Щетина. Бычья отекшая красно-синяя шея. Свалявшиеся на висках колечками рыжие волосы…
Под лопатку Ли-Ваню мягко и глубоко вошел длинный нож.
Англичанин.
Не отрывая взгляда, Ли-Вань смотрел налицо иностранца — на капли пота на мохнатых бровях, на красную шелушащуюся кожу, на торчащие из мясистых ноздрей волоски.
В тот же миг черное пятно, что столько лет давило ему на сердце, вдруг поднялось наверх и легло на дно глазных яблок. Мир вокруг потемнел. Затем пятно медленно, как воздух из легких, вытекло из глаз Ли-Ваня и обволокло собой лежащего на кровати человека.
В этот момент Ли-Вань вдруг стал собранным, спокойным — почти счастливым. Зло больше не было внутри его, не пряталось в его сердце, не душило — оно лежало перед ним и ждало своей участи, словно преступник на эшафоте. Нет, нет, не Ли-Вань творил правосудие, — он был всего лишь зритель в толпе, наблюдавшей казнь, — но он всей душой сочувствовал решению высшего судьи.