Чтение онлайн

Я придерживаюсь об этих рассказах — а они достоверны — одного из двух предположений, в которых нет сомнения. Возможно, что тут свойство природы обратилось к другому, и твердо установилось в нем знание превосходства иного дела, и не отвечает оно на призывы любовных речей ни словом, ни двумя словами, ни в один день, ни в два. Но если бы продлилось испытание этих испытанных, наверное, смутились бы свойства их и вняли бы они голосу искушения, однако защитил их Аллах, уничтожив движущую причину этого, так как заботился он о них и знал, что взывают они к нему в тайных своих помыслах о защите от скверны и молят о праведности — нет бога, кроме него! Или же произошло здесь прозрение, наступившее в это самое врерля, и явилась мысль об отказе от земного и отошли войска страсти в эту минуту, ради блага, которого желал Аллах для того, кто так поступает. Да причислит нас Аллах к тем, кто его страшится и на него надеется! Аминь!

Передавал мне Абдаллах Мухаммад ибн Омар ибн Мада со слов верных мужей из сынов Мервана, которые возводили этот рассказ к Абу-ль-Аббасу аль-Валиду

ибн Ганиму, что последний говорил: — Имам Абд ар-Рах-ман ибн аль-Хакам отлучился в один из своих походов на несколько месяцев и заточил во дворце своего сына Мухаммада, который принял после него халифат. Он поместил его на крыше и велел ему проводить там ночи и сидеть там днем, не дав ему позволения никуда выходить, и назначил ему на каждую ночь везира из везиров и юношу из числа знатных юношей, которые должны были спать с ним на крыше. И Мухаммад провел там долгий срок, и отдалилось время свидания его с женами, а он был в возрасте двадцати лет или около этого. — Говорил Ибн Ганим: — И пришлось мне ночевать мою ночь в смену одного юноши из знатных юношей, который был молод годами и прекрасен лицом до предела. И сказал я про себя, — говорил Абу-ль-Аббас, — боюсь, что Мухаммад ибн Абд ар-Рахман погибнет сегодня ночью, и впадет в грех, и украсит ему Иблис прегрешение, и последует он за ним. И я устроил себе ложе на наружной крыше, — говорил он, — а Мухаммад был на внутренней крыше, с которой был виден харим [177] повелителя правоверных; юноша же находился в другом конце, близ лестницы. И я стал следить за Мухаммадом, не упуская его из виду, а он думал, что я уже заснул, и не знал, что я за ним наблюдаю. И когда прошла часть ночи, — говорил Ибн Ганим, — я увидел, что Мухаммад поднялся, и он просидел недолгое время прямо, а затем воззвал к Аллаху о защите от сатаны и вернулся ко сну. А потом, через некоторое время он поднялся, надел рубаху и приготовился встать, но затем снял с себя рубаху и опять лег. И он поднялся в третий раз, и надел рубаху, и спустил ноги с ложа, и оставался сидеть так некоторое время, а потом он позвал юношу по имени и юноша ответил ему, и Мухаммад сказал: — Спустись с крыши и оставайся в проходе, который под нею. И юноша поднялся, повинуясь ему, и когда он сошел вниз, Мухаммад встал и запер дверь изнутри и вернулся на свое ложе. И понял я с того времени, что у Аллаха есть о нем благое намерение.

Передавал нам Ахмад ибн Мухаммад ибн аль-Джа-сур со слов Ахмада ибн Мутаррифа и Убейдаллаха ибн Яхьи, который ссылался на своего отца, Малика, Хаби-ба ибн Абд ар-Рахмана аль-Ансари, Хафса ибн Асима и Абу Хурейру, что посланник Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — говорил: — Семерых осенит Аллах своей тенью в тот день, когда не осенит ничто, кроме тени его: справедливого имама, юношу, который вырос в поклонении Аллаху — велик он и славен! — человека, сердце которого привязано к мечети, когда он выходит из нее и пока он в нее не вернется, двоих мужей, которые полюбили друг друга в Аллахе и сошлись на этом, а затем разошлись, — человека, который упомянул имя Аллаха в одиночестве, и глаза его пролили слезы, человека, которого позвала женщина красивая и прелестная, и сказал он: — Я боюсь Аллаха! — и человека, который подал милостыню и скрыл это, чтобы не знала его левая рука, что расходует правая.

Помню я, что меня позвали в одно собрание, где был человек, образом которого восхищаются, взоры и качества которого любезны сердцам, чтобы поговорить и посидеть вместе, без порицаемого и дурного. И я поспешил к нему, а было это на заре, и, когда я совершил утреннюю молитву и облачился в одежды, явилась мне мысль, и пришли мне на ум стихи. Со мной был один человек из друзей моих, и он спросил меня: — Отчего это молчание? — но я не ответил ему, пока не сложил стихов до конца, а потом я записал их и дал этому человеку, и я отказался идти туда, куда намеревался отправиться. Вот часть этих стихов:

Разве восхитила тебя красота, отсутствие которой вызывает у тебя бессонницу, и прохлаждение близостью, тайна которой сжигает? Близость жилища заставляет тебя с ним быстро расстаться — не будь близости, не было бы и разлуки, И сладость вкуса, за которой следует горечь колоквинта, и простор, который тесен, даже если он вдвое просторней.

И если бы не было воздаяния, и наказания, и награды, все же следовало бы нам проводить жизнь, и утомлять тело, и приложить всю мочь, и потратить возможное, и исчерпать силу, благодаря творца, который даровал нам милости, раньше чем мы заслужили их, облагодетельствовал нас разумом, которым мы познаем его, и одарил нас чувствами, и ученостью, и знанием, и тонкостями ремесел, и отдал нам небеса, проливающие то, что в них для нас полезно, и вложил в нас предусмотрительность, до которой мы не дошли бы, если бы владели возможностью сами себя сотворить, и не смотрели бы мы на самих себя так, как он на нас смотрит.

Аллах дал нам преимущество над большинством тварей и сделал нас вместилищем слова своего и обиталищем своей веры, и создал он для нас рай, прежде чем стали мы его достойны, но пожелал он потом, чтобы входили туда рабы его только по делам своим и

чтобы были благие дела для людей обязательны. Сказал ведь Аллах великий: «Это воздаяние за то, что они делают» [178] . И привел он нас на путь в рай, и дал нам увидеть образ тени его, и сделал крайнюю милость свою и благодеяние к нам и нашим правом и долгом, для него обязательным, и мы благодарим его за дарованное нам повиновение, силу к которому он нам дал, наградил он нас своею милостью, несмотря на свое превосходство. Это щедрость, до которой не доходят умы, и не может описать ее разум. Кто знает господа своего и меру благоволения и гнева его, — ничтожны для того услады исчезающие и преходящая суета. Как же иначе, если дошли до нас угрозы, внимая которым чувствуешь, что встают волосы на теле и тает душа, и сообщил нам Аллах о мучениях, до которых не доходит мысль? Куда же уйти от повиновения этому щедрому владыке, и зачем желать проходящей услады, после которой не уходит раскаяние, и не кончается за нее наказание, и не прекращается позор испытавшему ее? Доколе будет это продление, раз уже услышали мы глашатая, и как будто уже погнал нас погонщик в обитель вечного пребывания — либо в рай, либо в огонь. О поистине, задержаться в здешнем месте — заблуждение явное! [179]

Здесь — да возвеличит тебя Аллах — кончается то, о чем я вспомнил, исполняя обязанности перед тобой, стремясь тебя обрадовать и повинуясь твоему приказанию. Я не отказывался говорить в этом послании о некоторых вещах, о которых упоминали поэты, и много говорили о них, приводя их полностью, как они есть, или разбивая их по главам, с обстоятельными толкованиями. Такова чрезмерность в описании худобы, уподобление дождю слез, которые могут напоить путешественника, совершенное отсутствие сна и отказ от всякой пищи, — но только это вещи, в которых нет истины, и ложь, ни с какой стороны не правдивая. Всякая вещь имеет пределы понятного. Бессонница продолжается ночами, но если бы человек был лишен пищи две недели, он бы, наверное, погиб, и мы говорили, что без сна можно выдержать меньшее время, чем без еды, только потому, что сон — пища души, а кушанья — пища тела; они делят между собой и то и другое, но мы говорили о том, что бывает в большинстве случаев. Что же касается воды, то я видел, что Майсур-строитель, наш сосед в Кордове, мог выдержать без воды две недели в летние жары и довольствовался той влагой, которая была в его пище, а кади Абу Абд ар-Рахман ибн Худжжаф рассказывал мне, что он знал человека, который не пил воды месяц. Я ограничился в своем послании вещами истинными и известными, кроме которых не может существовать ничего, но я упоминаю также многие из названных мной свойств, и этого было достаточно, чтобы я не отошел от пути и обычаев людей поэзии.

Многие из наших друзей увидят в этом послании рассказы о себе, где имена их скрыты, как мы условились в начале книги, и я прошу прощения у Аллаха — велик он! — за то, что запишут ангелы и насчитают соглядатаи из этого и ему подобного, — прошу прощения, как тот, кто знает, что речи его принадлежат к его деяниям, и если они не пустословие, за которое не будет взыскано с мужа, то они, если хочет того Аллах, относятся к грехам малым и простительным. А если это и не так, то они не злодеяние или мерзость, за которую следует ожидать муки, и во всяком случае они не принадлежат к великим грехам, о которых дошли до нас слова писания.

Я знаю: многие из пристрастных против меня будут меня порицать за то, что я составил подобную книгу, и скажут: — Он сошел со своего пути и отдалился от своего направления, — но никому не дозволено думать обо мне иное, чем то, на что я вознамерился, и сказал Аллах — велик он: «О те, кто уверовал, избегайте многих подозрений — поистине, некоторые подозрения — грех» [180] .

Передавал мне Ахмад ибн Мухаммад ибн аль-Джа-сур, со слов Ибн Абу Дулейма, Ибн Ваддаха, Яхьи, Малика ибн Анаса, Абу Зубейра аль-Мекки и Абу Шурей-ха аль-Каби, что посланник Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — говорил: — Берегитесь подозрения — это самая лживая ложь! — С таким же иена-дом, возводимым к Малику, Сайду ибн Абу Сайду аль-Макбари, аль-Араджу и Абу Хурейре передают, что посланник Аллаха — да благословит его Аллах и да приветствует! — говорил: — Кто верует в Аллаха и в последний день, пусть говорит благое или молчит.

Передавал мне друг мой Абу Бекр Мухаммад ибн Исхак, со слов Абдаллаха ибн Юсуфа аль-Азди, Яхьи ибн Аиза и Абу Ади Абд аль-Азиза ибн Али ибн Мухаммада ибн Исхака ибн аль-Фараджа, имама в Египте, ссылавшегося на Абу Али аль-Хасана ибн Ка-сима ибн Духейма, египтянина, Мухаммада, сына Зака-рии аль-Алляни, Абу-ль-Аббаса, Абу Бекра и Катаду, что Сайд ибн аль-Мусайяб сказал: — Составил Омар ибн аль-Хаттаб — да будет доволен им Аллах! — для людей восемнадцать мудрых изречений, среди которых есть такое: — Полагай о деле брата твоего наилучшее, пока не придет к тебе то, что тебя заставит быть против него, и не думай о слове, вышедшем из уст мусульманина дурного, если находишь ты способ понять его хорошо.