Овощи души

Мы выросли из губ мотоциклиста, Умеренного садо–мазохиста. У братьев есть на энском месте выступ, А у сестры — божественная ямка. Когда кругом мокрица зацветет И гомика полюбит лесбиянка, Полюбит, поцелует и убьет, И выйдем мы работать в огород С граблями, тяпками — То зазвучит тальянка. Не разогнать рукой тяжелый сон укропа И

раков отварных не воскресить. Уйду! Уйду, захлопнув крышку гроба. Мне надоело в этой кухне жить! И угождать своей кривой кухарке, Шизеющей от порчи на глазах. Не верю я величию заварки, Разбиты колбы в древних термосах. Я видел… они убивали младую морковь И вилами алчи пронзали невинный картофель, И, цапая липкими лапами стерву–любовь, Из чашечки сербали черное мертвое кофе. Они рассуждали о благе каких-то существ В фасонных костюмчиках цвета толченого перца, О высших потребностях негентропийного сердца И строили клетки из жиро–белковых веществ. Какая шелудивая погода! Какое запустение во всем! Знакомый запах сероводорода Напомнил нам о близком и родном. Брыластый дед, трусливо озираясь, Глотнул лосьон, занюхав кулаком. Из глубины печального сарая Выныривает бабка с синяком. Иссохшая, с мертвецкими губами, В руках — ведро: помои для свиньи Она мешала, окропив слезами, Не для себя старалась, для родни. — Эй, бабушка, вы Пушкина читали? — Ну, че ты, милай, мне не до того. Слыхала, есь такой, надысь награду дали, В газете пишуть: дескать, ого–го! Среди севрюги, дичи, фруктов и грибов, Колбас копченых и полукопченых Поет единство теплых голосов, Блаженной страстью окрыленных. О чем ты думаешь, цыпленок «табака», Когда твои румяные бока Блестят, пьянящий запах источая, И взоры томные прельщая? Великолепием петрушки окружен, Зачем ты ноздри у гостей щекочешь? К столу несут шампанское, крюшон… А ты испить прозрачный сок не хочешь? Воззри! Бокал искрится лучезарный, В нем сок абхазских лоз янтарный. Кругом веселье льется, плещет через край. А ты тоскуешь, золотая птица. Слезай с тарелки! Будем веселиться, Фарфор китайский лапой разбивай! Неужто сердце у тебя остыло? (Тебя же вынули недавно из печи.) Ведь ты же птица, ты же не кобыла. Вставай, птенец, вставай И тост за здравие кричи: — Виват, виват! Вы — гений, тетя Ната, Великий гений мясокомбината! Хилая корова На луну взирает. Секретарь райкома Мимо проезжает. Помотал главою, Вперил очи вверх И корову должной Критике подверг.

Летят на землю снега лопухи,

Кленовые и фиговые листики.

Как много еще в небе чепухи,

Как много всякой гадости и мистики.

Коровы замерли. Их голоса

Уж не поют печальным баритоном,

Из глазок капает лазурная слеза,

А воздух пахнет вешним самогоном.

Быки усталые надменно хмурят бровь,

Но обниматься их совсем уже не тянет.

Еще жива рогатая любовь,

По свету бегает и пошло хулиганит.

Кто познает тебя — будет маяться,

Будет сердце

его донимать.

Забери свои груди, красавица,

От тебя уже стонет кровать.

Пусть другой тебя любит и нежит,

Поощряя твои полюса,

Но когда-нибудь он тебе врежет

За разбойный твой рот и глаза…

Светит месяц, тоскою затертый.

Для чего ему туча–жена?

Тебе нравится каждый четвертый,

Ну, а мне, к сожаленью, одна.

Что ты лезешь ко мне? Убирайся,

Натяни свой телесный чулок.

Если он тебя просит — отдайся,

Пусть узнает, что ты — королек [1] .

Весна. Овации. Кобзон. Гнусавит кто-то в микрофон. На площадях туда–сюда Снуют ударники труда. Один — горбат и сиволап — Купил говядины. Доволен. Улыбка ржаво расцвела. О, боже! Как он измусолен! Другой, корябая затылок, Зажал клешней пяток бутылок, И заскорузлый пиджачок Его свисает на бочок. А третий, с рожей сварабливой, На самого христа роптал. Четвертый, с девочкой сопливой, В очередях судьбу искал. Буфетчица с обширным брюхом Дралась со щупленьким главбухом. (Он для нее не идеал, Коль суть мужчины потерял.) На почве глинистой скандала Валялся скрученный шофер. Ему, наверно, было мало, Когда он поллитровку впер. А в небесах, перед толпою, Презрев природу и закон, Сроднившись с черною дырою, Терзая смачно корнишон, Плыла корявая Мегера На дивных крыльях протеже. Кричали ей: «Слезай, холера! Ведь F = mg». Ее ловил философ бледный Сачком дырявого ума. От ветра тазик солнца медный Перевернулся. Часть дерьма На землю коршуном упала, И птичка робкая весны Уже не пела, не свистала, Мы были все поражены.

Одна ку–ку аристократка

С коня лихого сорвалась.

А дочь ее акселератка

С вальяжным папиком сошлась.

И заединщины просила.

А он ее в театр волок.

Ушла его мужская сила,

Остался только язычок.

Ценивший русского Мессию,

Он получил бы высший сан,

Прогнал жидов и спас Россию

Для православных мусульман,

Но провиденье не спешило

Его за шиворот вознесть.

Знать, оттого его душила

Вялотекущая болесть.

Свисает с полки гладкий хвостик мыши, Гнилые тряпочки застыли на полу. Небритый слесарь, спрыгивая с крыши, Непротивляется общественному злу. Обглодан день протезом дряблой ночи, Зевают доходные ноготки. Лежит в крови помешанный рабочий, А рядышком — трясут половики. Подштанники, качаясь на веревке, Полапали глумливую луну. Коровища и божие коровки Непротивляются общественному сну. Сожители промозглого сарая, Знакомые с безжалостным хлыстом, В последний путь кормильца провожая, Отрыгивают жеваным листом. А он лежит, лежит среди развалин, Избушек, небоскребов и телег. А на груди его товарищ Сталин — Простой советский человек.