Чтение онлайн

Перед едой она поставила все блюда на стол. Сэм больше налегал на мороженое, чем на ягоды.

Покончив с основным блюдом, Льюин явно почувствовал себя лучше. Нежный десерт ярких расцветок был умят мгновенно. Адель всегда нравился скрежет вилок, соскребающих остатки с тарелок. Сэм облизал свое блюдце — хотя одну из ягод оставил на краешке, — чему она была очень рада. Чертова домохозяйка и мамаша, накинулась она сама на себя, но все-таки ей нравилось кормить своих мужиков. Джеймс умел готовить (хотя делал это гораздо реже, чем ему казалось), но ему это не нравилось.

Как правило, от этого он впадал в тоску. Однажды Джеймс разбил три тарелки, накладывая в них рис, который был плохо промыт и поэтому не стряхивался с ложки. Она всегда старалась преувеличенно благодарить его за усилия, издавать побольше дебильного чавканья, делать разные одобрительные замечания. Он же тупо и бесстыдно запихивал еду себе в глотку. В общем, не повар.

Джеймс встал, чтобы приготовить кофе. Адель закурила и превратила блюдце в пепельницу. Она понимала, что рискует, но Джеймсу придется потерпеть. Это помогало ей чувствовать себя свободнее и раскованнее. Считается, что она художник, черт возьми, она выкрутится.

Льюин выковыривал языком твердые частицы пищи, застрявшие между зубов. Он как будто чем-то встревожен, подумала Адель, почти страдает.

— Тяжелый выдался день, Льюин?

— Ага. Сегодня усну быстро, это точно.

— А что, ты плохо спишь?

Ошибка, тут же поняла она. Навязчиво, назойливо, топорно. Опять роемся в поисках сморщенных носовых платков.

— Ну, порой бывает. Сны разные.

Похоже, что он не испытывал желания развивать эту тему. Все же Адель решила, что если ей удастся сделать так, чтобы он почувствовал себя в своей тарелке, он раскроется. Ведь он действительно выглядел уставшим.

— Можно мне пойти наверх почитать? — спросил Сэм.

Адель серьезно произнесла:

— Да, можно.

— Спасибо.

— На здоровье.

Сэм пожелал Льюину «спокойной ночи» и пошел наверх. Элвис, неохотно признавая, что пропала самая слабая надежда на то, что что-нибудь обломится, отправился за ним.

— Как продвигается картина?

— Кажется, неплохо. Хотя мне самой сложно сказать.

— Это ваша? — Льюин обернулся на портрет овцы.

— Да. Не знаю, закончила ли я уже...

— Не надо так прибедняться. Я считаю, что очень здорово.

Адель вспыхнула (такое с ней здесь случалось не часто) и вместе с Льюином посмотрела на картину. Да. Вроде нормально.

— Он немного встревожен, да? Уши торчком.

— Да, похоже на то.

— Даже испуган. Наверное.

Адель рассмеялась.

— Думаю, что не каждый день за ним подглядывают чужие тетки из-за кустов! Он, наверное, решил, что я хочу его поймать.

Она заметила, что переняла у Льюина местоимение мужского рода, но чувствовала, что это звучит вполне естественно. «Оно» казалось ей слишком холодным, а «она» — искусственным.

— Они как-то странно смотрят на людей, правда? — сказал она. — Они как будто умирают на мгновение. Застывают...

(просто улетают вдаль просто) не моргают. Как будто они отрицают твое существование, не видят тебя, как будто ты прозрачная.

Она понимала, что несколько преувеличивает,

но ее и вправду изумляла отчужденность маленьких крепких существ, за которыми она наблюдала из терновника. Она чувствовала себя не прозрачной, хуже: несущественной, не имеющей никакого значения, не стоящей даже страха. Просто еще один предмет, как стена или кормушка. Если бы она вдруг умерла прямо здесь, овцы аккуратно перешагнули бы через нее. Между ними не мог возникнуть никакой контакт. Абсолютная отчужденность. Именно это ощущение она и пыталась передать, а получился страх. Овечий или ее собственный?

* * *

Джеймс стоял у раковины и мыл чашки. По его рукам текла холодная вода. (Никогда нельзя было быть уверенным в том, что Адель сделала это достаточно тщательно.) Теперь же они, несомненно, будут вымыты идеально, потому что мысли Джеймса были очень далеко.

Он сидел на корточках в том месте, где, наверное, сидел Льюин, и смотрел на дым костра. По другую сторону от костра кто-то двигался. Запах был плотным и удушливым.

Джеймс глазами Льюина видел, как фигура за костром протянула палку, ткнула в костер, поправила что-то. Вдруг изменилось направление ветра, и человека окутало дымом. Он согнулся, закашлялся. Глаза его сверкнули.

Джеймс потряс головой. Он отказывался в это верить. Наверное, это шутка. Наверное, в Уэльсе принято разыгрывать туристов, рассказывать им разные истории, чтобы они испугались и уехали. Он попытался вообразить, как Дэйв и Льюин совещаются над кружками с пивом, придумывают все новые и новые страсти. Я придумал, мы скажем, что Рауль убил, съел и похоронил своих детей, нет, давай скажем, что Рауль — дьявол и об этом знаем только мы; нет, лучше как будто дьявол выходит из моря, поднимается вверх по утесу во время прилива и утаскивает людей на дно. Думаешь, они поверят?

Не похоже на выдумку, подумал он, вспомнив, как Льюин сказал «я просто рассказываю о том, что видел, вот и все» и поморщился от собственного рассказа. Нет, Льюин не шутил. Он говорил обо всем этом всерьез; значит, он либо прав, либо не прав. То есть Рауль ибо убил и сжег своих дочерей, а потом обманул полицейских и заставил их поверить в то, что все это было просто несчастным случаем, либо нет. Допустим, он это сделал. К чему тогда история о женщине, убитой во время вечеринки? А зачем держать Эдит взаперти? Их он тоже убил? Для этого надо быть психом, серийным убийцей. Планировать каждую смерть и приводить план в исполнение. Заметать следы. Сообщать соседям ложную информацию. Обманывать полицию. Сумасшедший.

А может, Льюин просто все неправильно понял. Может, он видел самый невинный костер. Может быть, Рауль жег покрышки. Этим можно объяснить резкий запах и дым. Потом он закопал все остатки, потому что они выглядели безобразно. В конце концов, он же был архитектором, его крайне волновали вопросы эстетики и внешней красоты. А кусок шерсти? Вероятно, он закопал какую-то одежду. А кости? Он мог найти в поле мертвую овцу и решить, что другого способа избавиться от нее нет. Вот это гораздо больше похоже на правду. Гораздо больше, чем... все остальное.