Оттенки
Шрифт:
— Прутья… — пробормотал дедушка и помолчал немного. Потом сказал: — Прутья положите со мною в гроб.
— Не собираешься же ты и на том свете корзины плести? — засмеялась невестка.
— А чего там еще делать, — заметил дедушка.
— Тебе и отдохнуть не мешало бы, — сказала невестка, поднялась со стула и вышла, как будто у нее было какое-то спешное дело.
Немного погодя в комнату вошел семилетний Уку и сказал:
— Дедушка, ты и вправду умираешь?
— Мать тебе сказала? — спросил дедушка в ответ.
— Мама сказала отцу, я услышал
— Как я буду умирать, да?
— Да, дедушка.
— Ты разве не боишься смерти?
— Что мне ее бояться, ко мне ведь она не придет.
— Не будь так уверен, что не придет. Иной раз приходит и к такому, как ты. Придет и постучит в дверь: тук, тук, тук! — и спросит, живет ли здесь такой-то мальчик, которого мама бережет как зеницу ока.
— А ты тоже у мамы как зеница ока? — спросил Уку.
— Что ж тут говорить о зенице ока моей матери, коли у самого меня уже глаз нет! — вздохнул дедушка.
— Как же ты ходишь по лесу и прутья собираешь, если у тебя глаз нет?
— У меня ведь палка, — объяснил дедушка.
— Разве у палки есть глаза?
— А как же! У палки есть и глаза и уши.
— Когда будешь умирать, оставь мне свою палку.
— У тебя же самого есть глаза и уши.
— А когда я стану такой же старый и слепой, как ты, дедушка…
Мать снова вошла в комнату. Так прервался разговор дедушки с Уку.
— Не хочешь ли поесть, дедушка? — спросила невестка. — Еда отгоняет мысли о смерти.
— Что уж их отгонять?
— Ты, значит, взаправду собрался умирать?
— А чего же еще! И так последние десять лет еле двигался вслепую, с палкой.
— Откуда же у тебя сейчас вдруг мысли о смерти?
— От синицы, невестушка, от синицы.
— Как так — от синицы? Синица ведь не предвещает смерть, другое дело — галка или кукушка.
— А мне синица предсказала.
— Где же ты ее слышал?
— Вчера в лесу. Прилетела и стала клевать мою старую шляпу.
— Откуда ты знаешь, что это была синица?
— По голосу, а то как же. Стучит клювом и кричит.
— И это значит смерть?
— Что ж это может еще значить для такого, как я? Не ждать же мне, пока птицы начнут мои слепые глаза клевать!
— А где ты был, когда прилетела синица?
— На пне сидел, отдыхал.
— Может, синица не разобрала, что это ты, приняла тебя за пень.
— Конечно, подумала, что это пень, трухлявый пень. И таков я и есть, синичка своим стуком напомнила мне об этом, синичка, божья пичуга. Сам-то я запамятовал. А теперь уже не забуду.
— Тому, что люди говорят, ты, дедушка, уже давно значения не придаешь, что же ты этой птичке так веришь? — сказала невестка.
— Птичка попусту не болтает, она не такая. Она клювиком — тук, тук, тук! Будто гвозди в доску вбивает.
— Не все же гвозди на гроб идут.
— Мне других гвоздей уже не понадобится, невестушка.
Они немного помолчали, потом невестка спросила:
— А ты бы с охотой умер, дедушка, если б смерть пришла?
— А чего ж еще?
—
Дедушка не ответил, только пошевелился в постели.
— Жалко, значит, — немного погодя промолвила невестка.
— Пожалуй, — согласился дедушка.
— А чего тебе жалко?
— Да жизнь уж больно хороша, — сказал дедушка.
— Так уж и хороша? — удивилась невестка.
— И день ото дня все красивее становится.
— Но ведь твои глаза этой красоты уже не видят.
— Это-то и есть самое хорошее.
— Говоришь, что собираешься умирать, а сам шутишь над своей слепотой.
— Почему шучу? — спросил дедушка. — Глаза меня всю жизнь больше всего соблазняли. Бегал, торопился то на одно посмотреть, то на другое. Не было мне никогда покоя, ни днем, ни ночью, точно ветром меня кружило. А теперь хожу себе да шарю палкой, шагаю себе да слушаю.
— И хорошо так жить? — спросила невестка.
— Хорошо и спокойно. Еще немного — и ничего мне не захочется уже, ни к чему меня не потянет.
— А к трубке все еще тянет? Она у тебя и сейчас в зубах.
— Известно, в зубах, как и палка в руках. Палкой дорогу нащупываю, трубку нюхаю, а курить с каждым днем все меньше хочется. Подумай, какой это покой, какая благодать, когда тебе в жизни нужна только палка кривая да пустая трубка! Но не знаю, зачем это бог так устроил — когда ты наконец дошел до того, что мог бы жить да радоваться, тут и смерть приходит. С великим трудом достиг такого времени, когда жизнь тебя уже укусить не может, — и вот помирать приходится.
— Может, еще не придется.
— Нет, придется…
Невестка положила на стол рубашку, к которой пришивала пуговицы, встала и опять вышла из комнаты. Как видно, Уку все время поджидал этой минуты, — как только мать вышла, он тотчас же шмыгнул в комнату.
— Дедушка, — сразу начал он, словно боясь, что мать вернется раньше, чем он успеет переговорить о своем деле. — Ты мне оставишь свою палку, когда будешь умирать?
— Палка со мной в гроб пойдет, — ответил дедушка.
— И ты мне ее не дашь? — спросил Уку. — Продай ее мне, дедушка, я куплю ее, у меня денег хватит.
— Сколько же у тебя денег?
— Я не знаю точно, но больше пятидесяти копеек.
— И ты отдашь мне все эти деньги за палку?
— Отдам.
— Знаешь, Уку, такую палку, как моя, за деньги не продают.
— А за что же?
— Такую палку надо сделать самому или заработать за всю долгую жизнь.
— Ну, тогда продай мне свою трубку, — клянчил Уку.
— Трубку! — удивился дедушка. — Смерть меня и не найдет, если передам тебе мою трубку.
Тут разговор их прервался, так как мать вернулась в комнату, и Уку вскоре счел себя лишним. Главное, бесполезно было здесь сидеть, если не удавалось поговорить с дедушкой о том, что так занимало Уку: он привык вести свои дела с дедушкой самостоятельно, а не в присутствии матери или кого-нибудь другого. Но мать почувствовала, что у Уку есть какие-то свои дела с дедушкой, и спросила: