Отряд
Шрифт:
Уж тут ничего не скажешь, боец был знатный. И раньше еще, на посаде Тихвинском живя, в боях удалью славился, и здесь, в Москве, имя не срамил - если было время, с большим удовольствием стенка на стенку хаживал, замоскворецкие супротив скородомских; все трое за Москвой-рекой, на усадьбе, доброхотом Ртищевым - дай ему Бог здоровьица - жалованной, и жили. Не одни - с Иваном с посаду Тихвинского невеста приехала, Василиска, сестрица Митькина. По осени, как и полагается, свадьбу играть решили - к тому оно и шло. Прохор, правда, старался в Василискином
– Ну что, жильцы, дворяне московские?
– Семен Никитич все никак не мог уняться.
– Чины ваши не велики ль вам?
Ишь, чины приплел, аспид. За французские дела - розыск грамот самозванца - Ртищев, как и обещал, выхлопотал парням чины: Митьке с Прохором - московских жильцов, ну а Иван так и остался дворянином московским, до стряпчего уж больно молод был, но сказали - жди, все может случиться. Наградили деньгами, и преизрядно - и то хлеб, тем более по нынешним непростым временам. Главное, конечно, что Митька с Прохором выбились из монастырских холопей, в свободные люди вышли, да еще в какие!
Скрипнув дверью - по велению боярина петли специально не смазывали, чтобы слышно было, что кто-то вошел, - в жарко натопленную присутственную горницу заглянул слуга.
Семен Никитич скосил глаза:
– Чего тебе, Федька?
– Думный дворянин Ртищев челом бьет, батюшка. Войти похощет.
Боярин махнул рукой и язвительно прищурил глаза:
– Ну, коли похощет, так уж пусть войдет. Тем более и людишки его уже здесь, парятся.
Иван с Митькой быстро, словно нерадивые ученики, переглянулись с усмешкой: вот уж верно заметил Семен Никитич - «парятся». С такой печкой и впрямь семь потов сойдет.
Поклонившись, вошел Ртищев - высокий, сутулый, не по-московски элегантный, в длинном приталенном польском кафтане черного бархата с серебром, с накинутым поверх него опашнем, при шпаге.
– Чтой-то ты, Ондрей Петрович, все в платье поганском ходишь, - не преминул попенять Годунов.
Ртищев закашлялся.
– Сам знаешь, Семен Никитич, - хвора в груди меня, не могу тяжелое платье носить, задыхаюсь. А что шпагу с собой таскаю, так сам знаешь - многонько врагов у меня.
Боярин неожиданно засмеялся:
– То верно, многонько. Вот о врагах с тобой и поговорим. Не о твоих врагах, Ондрей Петрович, о государевых! Но - чуть опосля, - Семен Никитич хитро прищурил левый глаз и, кивнув на парней, осведомился: - Угадай-ка, чего у меня парнищи твои делают?
Ртищев тут же скривился, словно у него внезапно заболел зуб. Вообще, думный дворянин сильно сдал за последнее время, тут, видно, все в одну кучу свалилось - и болезнь, и старость, и хлопоты.
– Мертвяки, - думный дворянин усмехнулся.
– Чего ж еще-то?
– Что, Ондрей Петрович?
–
– Нешто зря твоих парней костерю?
– Меня за них костери, Семен Никитич. Значит, не тому научил, коль поймать не могут. Впрочем, не так долго еще и ловят - всего-то неделю.
– Неделю?!
– Боярин едва подавил гнев.
– Так за эту неделю сначала один мертвяк, а потом еще два, и каких! Первый - думного боярина Ивана Крымчатого сынок, второй - купца Евстигнеева, третий - воеводы Федора Хвалынца племянник! Сам государь живо сим делом интересуется, меня уже замучил спрашивать - когда убивца поймают? А ты - «неделя»!
– Поймаем, Семен Никитич, не изволь беспокоиться, - поклонившись, заверил Ртищев.
– Даже и не сомневайся.
Боярин хохотнул:
– Да я не сомневаюсь. Знаю, что поймаете. Только вот - когда?
– В самое ближайшее время!
– Слыхали?
– Приложив ладонь к уху, Семен Никитич грозно обернулся к парням.
– Слыхали, - за всех отозвался Иван.
– Поймаем, как сказал Андрей Петрович, в самое ближайшее время. Животов своих не пощадим, ночей спать не будем, но этого гнусного гада выловим!
– Ну, Бог вам в помощь, - Годунов потер руки.
– Идите пока… А ты, Ондрей Петрович, останься.
Поклонившись, трое друзей, ускоряя шаг, покинули жаркие хоромы «правого царева уха» Семена Никитича Годунова и со всех ног бросились к Архангельскому собору, возле которого высились обширные каменные палаты для приказных ведомств, недавно выстроенные волею царя Бориса Федоровича. Митька так торопился, что оступился на ступеньках крыльца, едва не сбив с ног какого-то отрока лет шестнадцати, серьезного, с приятным лицом и темными печальными глазами. Тот успел отскочить в сторону, а Митька чуть было не растянулся на площади - хорошо, вовремя ухватился за перила крыльца, так, держась за них, и съехал вниз, проелозив по ступенькам задом.
– Эй, вьюнош, - окликнул парня встреченный отрок.
– Не ты ль потерял?
– он кивнул на выпавший из-за Митькиного пояса свиток.
– Ой!
– Митрий округлил глаза.
– Вот я тетеря-то! Фуражная грамота! Благодарствую, мил человек, спаси тебя Боже! Иначе б чем мы лошадей кормили?
Приятели - Иван с Прохором - вернулись к крыльцу и чинно поклонились отроку. Тот с улыбкой кивнул и вошел в дверь. Позади проследовала свита… Ага, у него еще и свита.
Митька посмотрел на друзей:
– Не слишком ли низко вы тому парню кланялись?
– Не слишком, - ухмыльнулся Иван.
– Поверь мне, Митя, не слишком.
– Вообще-то, именно ему мы обязаны кормом для наших коней, - смущенно заметил Митрий.
– И все же - кто это? Кажется, я его уже где-то видел. На редкость приятный и серьезный молодой вьюнош, сразу видно, не из всяких там щеголей…
Иван с Прохором вдруг переглянулись и, не сговариваясь, захохотали.
– Во ржут!
– обиделся Митька.
– Лошадины нормандские.