Отпусти народ мой...
Шрифт:
— Мамы больше нет…
— Прости…
Мама боялась стать обузой. Гордая и независимая, она пыталась сохранить самостоятельность, и если принимала помощь, всегда старалась обставить ее как равноценный обмен, отщипывая детям от своего скудного пайка что-нибудь повкуснее. Когда перестроечный вынужденный аскетизм стал постепенно размываться хлынувшими на прилавки импортными продуктами по астрономическим ценам, она первая из всей семьи приободрилась и говорила, что все в конце концов образуется. К ней в дом все так же тянулись толпы друзей и приятелей. Причем возрастной ценз ровесниками
Проблем с ее диетой была масса. Известно: при диабете того нельзя, этого нельзя. Со временем ей стало трудно ездить в магазин, к которому ее прикрепили. Нина брала ее документы и ехала за продуктами сама. Повздыхав над сине-бурыми засохшими кусками древней говядины, ехала на рынок и покупала по заоблачным ценам фермерское мясо. Когда приносила добычу маме, та по-детски радовалась, какая Нина везучая: ей самой никогда такое в магазине не попадается! И тут же щедрой рукой отполовинивала добрый кусок.
В самые трудные годы она держалась сама и поддерживала детей. А когда жизнь стала налаживаться, Сергей с Ниной вернулись в свой НИИ, Илюшка пошел в школу, а Боря поступил в институт, Ольга Борисовна сникла. С каждым годом она все больше боялась повиснуть бесполезным грузом на плечах детей. И однажды решилась.
В Южно-Сахалинск приехал на несколько дней израильский консул. Ольга Борисовна собрала документы и пошла за визой. Консул внимательно изучил бумаги, а потом неожиданно подмигнул ей и в полузабытой одесской манере воскликнул: «Оля! А потом тебя не будет рвать на родину? Ты хорошо-таки подумала? Так будем считать — ты первая ласточка!» — и шлепнул печать в паспорт.
Когда она показала Нине штамп и объявила о своем решении, та пришла в ужас. Ей не нужно было объяснять истинную причину отъезда матери. «На что тебе сдалась эта историческая родина? Не морочь мне голову! — возмущалась она. — Ты что думаешь, я не понимаю, почему ты решила от нас сбежать? Вот ты уедешь — и мы все облегченно вздохнем! Какое счастье! Разгрузились наконец!» «Не утрируй, пожалуйста, — возражала Ольга Борисовна. — Уеду, найду работу. Буду вам помогать». «Здрасьте пожалуйста! — злилась Нина. — Ты лучше тут помогай. Вон Илюшка в четверти тройку по математике схлопотал. А у меня защита на носу. Кто с ним заниматься будет?»
Уговорила. Убедила. Не пустила. А потом думала: может, зря? Говорят, в Израиле медицина хорошая. Может быть, прожила бы мама дольше?
В одночасье все совпало: в стране дефолт. У мамы инсульт. Ольга Борисовна об очередном потрясении так и не узнала. Она была за гранью безумной действительности. Нина ринулась звонить Свете. Только она могла помочь. Света договорилась со своими докторами, и Ольгу Борисовну положили к ней, в палату интенсивной терапии. Несмотря на то, что Нина из больницы почти не выходила, подруга ничего ей делать не позволяла. Сама кормила, мыла, перестилала. Конечно, у нее гораздо лучше получалось: шутка ли, двадцать лет работает реанимационной медицинской сестрой. И руки у нее золотые. Все делает словно не торопясь, а получается быстро и ловко.
Однажды, сидя у постели, следя за каплями, монотонно падающими в пластмассовый стаканчик капельницы, Нина пожаловалась, что сделала глупость: удержала маму, не пустила ее в Израиль. Подруга горестно вздохнула: «А моя уехала в Корею. Говорит, ей там лучше». «Света! Неужели ты не понимаешь: она просто боялась стать обузой. Старики к этому очень болезненно относятся». — «Понимаю… — тихо ответила Света, —
Провожать Ольгу Борисовну пришло полгорода. Пяти больших автобусов не хватило, чтобы вместить всех желающих. Слушая рвущую душу музыку Шопена, Нина не плакала. Она смотрела на все происходящее словно со стороны. Ей казалось, что это дурной сон. Вот сейчас мама откроет глаза, увидит огромную толпу, море цветов, духовой оркестр и весело спросит: «Что это за балаган вы, ребята, устроили?»
— Нина! — вернул ее в реальность далекий голос. — А помнишь нашу беседку?
— Конечно, помню.
— Я хочу, чтобы ты знала: всю жизнь я любил одну тебя. У меня даже пароль в компьютере «Нина».
— Ты женился?
— Да. У меня двое сыновей. У всех сыновья — у тебя, у меня…
— Зато внучка — девочка, — поторопилась уйти от опасной темы Нина.
— Да, я не спросил: где ты работаешь? Наверное, все-таки стала учительницей?
— Да что ты! Я паразитолог. Изучаю гельминты промысловой рыбы.
— Как тебя в науку занесло? — удивился Гриша.
— Абсолютно случайно! — засмеялась Нина. — Но я так увлеклась, что даже кандидатскую защитила.
— А докторскую? — с иронией спросил Гриша.
— Скоро. Месяцев через пять-шесть. Мне муж помогает. Он-то уже лет десять как доктор биологических наук. Профессор.
— Слушай! Но если вы таких высот достигли, почему до сих пор на Сахалине сидите? Могли бы поехать куда-нибудь. В Москву или Ленинград.
— Могли бы. Не хочется.
А вот это правда. Уезжать с Сахалина действительно не хочется. Приросли. Прикипели. Работы — море и в прямом, и в переносном смысле. А главное — зачем? Тут друзья. Федор и Галя. Дети. Они даже слышать о переезде не хотят. Для них остров — край родной. А Нина и Сергей уже весь мир объездили. Где только не были — и в Европе, и в Азии, и в Африке.
Вот и сейчас — только недавно вернулись с Кипра. Если бы Гриша неделю назад позвонил — не застал бы. На Кипре проводился очередной симпозиум. В последние годы организаторы конференций почему-то полюбили эту страну. Нина с Сергеем впервые там побывали. Интересно, конечно. Но поневоле напрашивались аналогии. Кипр — остров. И Сахалин — остров. Только один в Средиземном море, а другой — в Тихом океане.
Но на этом сходство кончалось. Однообразные холмы напоминали соломенные шляпы не только плоской формой, но и скудной выжженной растительностью. Единственная радость — редкие эвкалиптовые рощи, светящиеся бело-розовыми гладкими стволами. Разве можно сравнить этот скромный пейзаж с буйными красками осенней тайги, синими сопками, прозрачными горными реками? С тех пор как купили джип, все уголки райского острова стали ближе и доступнее. Такой красоты они нигде больше не встречали, ни на одном из прославленных курортов. И куда бы ни ездили работать или отдыхать, обоих ровно через десять дней начинало тянуть домой, на родной Сахалин.