Отец
Шрифт:
«Чем хвастается. До чего довоспитывал пацаненка: скажи, пожалуйста, он уже может таких же шпингалетов сортировать на вполне сложившихся паинек и закоренелых хулиганов. Что-то чересчур уж поучительные речи произносят тут», — рассердился Александр Николаевич. А в зале вслед за скудными аплодисментами прошелестел неодобрительный ропоток. Он все усиливался и усиливался где-то позади Александра Николаевича, и когда заготовленные выступления окончились, послышались отчетливые женские голоса:
— Иди, иди, Нинуша, выскажись.
— Ишь, как красиво все разыграно.
— Ты им по-простому доложи.
Нинушу,
— Дорогие товарищи, — неожиданно звонким и певучим голосом заговорила она с трибуны. — Дозвольте мне сказать, как трудно живущей… Конечно, когда в семье беды не будет, то и все в ней будет правильно. У меня и была такая семья, пока муж был живой. Троих детей нажили. Жили мы хотя и в бараке, да ждали квартиру. Надежды и силы у нас много было, все, думали, переживем, а лучшего достигнем. А получилось… Помер мой, уже два года как одна маюсь. В бараке жить остались. И вот теперь сама больная сделалась. Пенсия за мужа невелика, а я что заработаю? Тут учат нас, чтобы ученику дома отдельное место, а у меня на четверых десять метров. Это как? Говорят, надо ученикам помогать дома, а у меня самой образования три класса…
— Гражданка Тулякова, что вы, собственно, хотите сказать? — четким официальным голосом, но со снисходительной улыбкой спросил директор.
— Я хочу сказать, что говорила… Вот и все вам. — Нинуша опять растерянно ухватилась за концы своего платочка и, сникнув, пошла на свое место.
В президиуме произошла короткая перестрелка взглядами, потом все, с чем-то соглашаясь, закивали головами, и к трибуне пошел директор.
— Видите ли, товарищи, — заговорил он как будто устало. — На этом собрании мы ставили целью поговорить о том, что интересно для большинства. То, о чем говорила гражданка Тулякова, нетипично и не может отвлекать наше внимание. Кроме того, выступление гражданки Туляковой не совсем верно политически…
— То есть как это? — вскрикнула одна из женщин. Александр Николаевич оглянулся и увидел Мотю Корчагину. По залу снова прошелестел ропоток.
— …В воспитании детей, — директор поднял бровь, миг прислушивался и усилил голос. — В воспитании детей родители слишком многое перекладывают на школу, тогда как воспитание подрастающего поколения — дело всенародное. Дело не в том, что некоторым из нас живется не так, как хотелось бы, а дело в том, что мы, гражданка Тулякова, безответственны порой перед своими детьми. В этом смысле мне ваше выступление представляется демагогическим. И уж если вы затеяли разговор, можно его продолжать. Я думаю, родительский комитет и присутствующие на собрании коммунисты поддержат меня.
— И не подумаем, — громко и неожиданно для себя выговорил Александр Николаевич. Он обернулся назад и увидел Нинушу, лихорадочно горевшую от обиды; Мотя Корчагина держала ее руку и что-то говорила ей. — Переборись, дочка, переборись, — крикнул он Нинуше. — Партия коммунистов поддержит тебя. И за мужа пенсию достойную получишь, и жилье тебе будет.
Мотя согласно кивнула ему, а вся остальная «оппозиция», окружившая Нинушу, дружно зашикала на Александра
— Теперь я скажу как представитель общественности, — начала она грубым голосом. — Если вы, товарищ Тулякова, хотите всерьез говорить, — будем говорить. Вы ссылаетесь на бытовые условия, а из-за каких таких условий ваш сын недавно в школу пришел в сырой одежде и с промоченными ногами? И младшие дети в таком же виде пришли в детский сад. Нам это известно. Это от плохих условий или от вашей безответственности?
— Да ведь я ту ночь две смены работала. Без меня они утром ушли; спасибо, соседка разбудила, — вскричала Нинуша, определенно ободряемая «оппозицией».
— А с вечера вы не могли позаботиться о своих детях?
— Говорю же, штурм на заводе был. Без меня они и с вечера спать легли.
— Как бы там ни было, а только уж в школе мы вашего сына обиходили; все уроки сидел с обернутыми в газеты ногами, пока ботинки сохли на калорифере…
— Это вы правильно сделали! — громко заметила Мотя.
— Правильно. А если вы все так-то за своими детьми не будете следить? Если все свои обязанности на школу перевалят?..
— Куда хватила!
— Лишнего говоришь!
— Не лишнее, а дело, — рассердилась ораторша. — Нельзя только на жилищные и материальные условия сваливать. Возьмите, к примеру, семью Демьянко. Сам он уважаемый на заводе человек, рационализатор и премии получает. Жена у него все дни дома. Только когда в клубе кино, она билеты продает. Две комнаты у них — свободно вроде бы. А дети? Девочки своенравные и ленивые, а мальчик недавно стекла побил в квартире своей одноклассницы за то, что она его в «Ёжике» разрисовала. Отец Демьянко доверил детей жене, а та только и знает, что дома детей пороть, а в школу скандалить ходить, когда ее дети плохие отметки получают. Сейчас на собрание, небось, не пришла.
— Это очень правильно!
— Ага! Правильно! А вот Сергей Соколов — вдовый мужчина, а кто его за детей упрекнет?
— И это тоже верно!
Собрание повернулось. Словно какое-то подводное бурление прорвало поверхностное натяжение гладенькой и непрочной пленки назидательности и благоприличия. Президиум и не пытался предложить «подвести черту» под списком ораторов, выступавших коротко и по-рабочему откровенно.
Критиковали школу резко, но по-хозяйски. В поселковой школе не было комнаты продленного дня, даже пионерской комнаты не было. Классы не «отдыхали», в них с раннего утра и до вечера позднего учились дети и взрослые. И хотя учительский коллектив честно старался выполнить свои обязанности работников государственного учреждения — возможности школы были малы.
По другую сторону завода строился жилой квартал из больших пятиэтажных домов, гам работала уже новая десятилетка. Со спортивным залом, с разными подсобными помещениями, она работала с недогрузкой. В строящиеся дома нового квартала должны были переселиться семьи из поселковых бараков — вот тогда на поселке и детворы будет меньше и в поселковой школе станет посвободней. Это обязательно будет. А пока, ни на что не глядя, нужно сейчас всем беречь детей, их школьную пору жизни. Тут-то и было о чем откровенно поговорить.