Отцы
Шрифт:
Дронов сидел перед ним закрытый и застегнутый, положив свои большие руки на стол ладонями вниз.
— Слушай меня. Я — Дронов Иван Васильевич. Года рождения девятьсот девятнадцатого. Работаю с пятнадцати лет. Воевал две войны: финскую и Отечественную — с июля сорок первого и до Австрии. Был в дивизионной разведке. Два раза про меня писали в нашей фронтовой газете. Командиру нашему сам командующий отдал свой орден. Имею четыре ранения, из них одно тяже-лое. Награжден девятью правительственными наградами, в том числе тремя орденами. Имею семью — жену и двоих детей. Жене —
Новиков в продолжение всей речи Дронова прикидывал и приглядывался, стараясь понять, куда и зачем клонит собеседник.
— С Таней что случилось? — спросил он.
— С Таней у вас — ваши дела, а у нас с тобой — наши.
— Какие наши? — удивился Новиков, но повеселел: с Таней пронесло.
— Обыкновенные. Ты ко мне в дом приходил. Душу свою открывал? Биографию рассказывал?
— Говорил, да…
— Отцом прикрываешься?.. Матерью?.. Блокадой?.. Погибшими? Святым торгуешь?! Мол, и я тоже такого же рода-племени?.. Врешь!.. Свой, да порченый, был наш, да сплыл!.. Предал и продал!..
— Ты чего это? Чего орешь? Судья нашелся! Школьную историю рассказываешь: воевал, работал… Что было, то прошло.
— Очнись. «Ничто не забыто, никто не забыт!» Под этими словами твои лежат. Ты против кого идешь? На кого замахнулся? Против своих?
— Это каких своих? Конкретно?
— Ты меня тронул. Конкретно. И память. Нашу. Общую. Конкретно.
— Ты смотри — тебе не у станка стоять, просветили все же вас. Ты на себя погляди, что ты такое? Трудился, работал, войну воевал, детей народил?.. Так все живут — в любые времена, в любой стране. Чем хвастаешься? Добавь, что ты не воруешь и не грабишь на дорогах, тогда сразу памятник поставят за честность! А ты хоть раз подумал? Задал себе вопрос? Пошевелил мозгой, кроме телевизора и футбола? Кроме, как «на троих»? Не нравится? Потерпи, ты мне тоже комплименты говорил… Ты еще о чем-нибудь думал, отчего и почему?.. На собрании против хоть раз выступил? Поперек? Один?! Иль только скопом, с массой, народом, вслед за козлом? «Как все, так и я», «не хуже других». Да от таких, мой душевный, как ты, весь и вред, потому что, кроме водки и «ура», ничего больше не можем. И не умеем! Так?.. А спесь спасителя человечества, гегемона… Знаешь, что такое гегемон, проходили?
— Не любишь ты людей.
— За что мне их любить? За глупость? Душевность?.. Простоту, что хуже воровства? Не люблю, нет. Не буду скрывать. Поделюсь, так сказать, откроюсь.
— За себя отвечай.
— Давай отвечу. Ты только конкретнее: ты, как я понимаю, народ, рабочий класс, так сказать, совесть наша… Тебе что нужно, папаня? Что? Конкретнее! Не будем размазывать кашу или как это?.. Что я тебе должен?.. Скажи. Ты густо, ты смачно режешь правду-матку, по-нашему, по-рабочему. Я ведь пойму, тоже человек простой, жизненные проблемы очень «чуйствую» и по-нимаю.
Дронов смотрел на него не отрываясь.
Новиков чувствовал, что перегибает, но не мог удержаться: достал его этот старый пень, достал, и он теперь разряжался, облегчал душу.
— Ну что ты смотришь? Что надо-то,
Дронов молчал. И смотрел.
Нельзя было, не надо, но Новиков не сдержался — рассмеялся.
— Жалко мне тебя, — вдруг сказал Дронов.
— Ну…
— За предательство отвечать надо.
— Ну…
— Твоей смерти хочу. А то вы всех перезаразите.
Новиков откинулся на стуле.
— Ух, ты… Ах, ты — все мы космонавты!.. Как возвышенно! Откуда дровишки-то? Культпоход в театр состоялся? Смерти…
— Я тебе сказал.
— Ну, сказал.
Дронов опять сказал спокойно:
— Предупредил.
— Предупредил. Что дальше-то?
— Ты меня услышал?
— Ну, услышал. Услышал, услышал!.. Точно, был в театре. У меня тоже есть потребности, тоже морального свойства.
Дронов перегнулся через стол. Шепнул:
— Не дразнись. Успокойся. Перед смертью стоишь!
Новиков остановился.
— Помолчи, — тихо попросил Дронов.
Молча смотрели друг на друга.
— Ты успокоился? — опять тихо спросил Дронов.
— Успокоился.
— Ты меня услышал? Понял?..
Новиков смотрел на него. Прикидывал.
— Понял, — сказал он. — Логика есть.
— Ты готов?
Новиков посмотрел на Дронова: простой человек, работяга, простой рабочий человек… хороший простой рабочий человек — отец Тани.
— Готов, — сказал он.
Дронов встал.
— Тогда пошли, — сказал он.
И откинул плащ, чтобы показать оружие.
Удивление, изумление, даже уважение — вот что почувствовал Новиков, глядя на эти два коротких спиленных ствола и пытаясь прикинуть весь путь этого человека, который сидел перед ним, который еще мгновение назад казался до мелочи понятным и скучным и который неожиданно оказался собранным из другого материала. И не о выстреле думал он, не о выстреле в него, а о выстреле того человека, сможет ли он сделать последний, удивительный шаг, и он даже на какую-то секунду забеспокоился, а вдруг не сможет. Раньше он был железно, точно уверен, что не сможет. Не способен на это! Не бывает так! Хотя уже все предыдущее ни на что не было похоже.
Он перевел взгляд и увидел лицо Дронова, его глаза и тогда понял — всё. Так вот какие они, отцы! Вот почему они вытащили, выиграли эту страшную войну, которую по всей логике выиграть было нельзя. И Новиков даже испытал чувство гордости и подумал: я ведь тоже имею к этому отношение.
— Ты подумал, что ты делаешь? — выговорил Новиков. — Нажмешь с психа! Убери! Сейчас же! — вдруг закричал он.
Дронов раздвинул губы в усмешке.
— А ты трусоват.
Смотрели друг другу в глаза.
— Убери дуру, стыдно, люди смотрят. Что они подумают? У тебя же дети…
Дронов взял его за плечо, обернулся к столикам — там кто-то привстал.
— На место, это наши дела.
Придерживая рукой, он повел его вниз по спуску. Новиков продолжал улыбаться застывшей улыбкой и оглядывался на Дронова.
— Ты же взрослый человек. У тебя семья! Ты о ней подумай! Это ж — тюрьма! Возьми себя в руки!
Дронов уронил обрез. С правой ударил наотмашь.
— Ты что со мной делаешь?!