Отцы
Шрифт:
На следующее утро ты ворвалась к нам в спальню:
– Она закрыла глазки! – кричала ты, показывая нам спящую куклу. – Я ее покачала, и она закрыла глазки. Несколько раз. Она выздоровела! Не надо никого обменивать!
После завтрака к тебе в гости пришла подружка Соня с куклой бэби-бёрн. Вы накануне еще договорились встретиться и вместе поиграть в своих чудо-кукол.
– Только у тебя, Варя, не бэби-бёрн, а бэби-анабель, – заметила Соня беззаботно, как в музыкальных школах, например, педагоги беззаботно говорят родителям: «У вас чудесный ребенок,
Ты опять промолчала, как молчат родители в ответ педагогам в музыкальных школах. Ты героически поиграла с Соней в кукол два часа подряд. И мы поехали на дачу.
В машине ты сначала покормила куклу Глашу из соски. Потом укачала куклу Глашу так, чтобы та уснула. Потом аккуратно, чтобы не разбудить куклу, ты расстегнула ей ворот и извлекла батарейки. Приведя таким образом куклу Глашу в состояние наикрепчайшего кукольного сна, ты бережно положила ее рядом с собой на заднее сиденье автомобиля, накрыла куклу пеленкой, погладила куклу по голове.
И зарыдала. Громко и горько. Безнадежно. И я знаю это чувство. Мне самому иногда хочется так рыдать, например, когда я думаю, что вот мне сорок три года, я стал известным и успешным, высокооплачиваемым журналистом, и даже писателем, а хотел всю жизнь стать врачом, и теперь уже поздно, и ничего нельзя изменить.
Я был за рулем. Мы стояли в пробке. Я повернул зеркальце заднего вида так, чтобы видеть тебя, и сказал тебе тихо:
– Не плачь.
– Она не бэби-бёрн, папа. – Ты захлебывалась слезами. – Она бэби-анабель. И никого уже нельзя обменять.
– Конечно, нельзя. Мы же не можем обменять тебя на другого ребенка. И главное, не хотим.
– Потому что вы мне нужны. – Ты говорила сквозь рыдания.
– Потому что мы тебя любим. И ты тоже нужна своей Глаше. И ты тоже ее любишь. Не надо только хотеть от нее, чтобы она была бэби-бёрном, если она бэби-анабель.
– Почему?
– Потому что тогда вы обе не будете счастливы.
Это, кажется, была слишком сложная мысль для тебя. Ты плакала еще минут двадцать. Потом вытерла слезы и запихала батарейки обратно в кукольный спинной мозг. Кукла немедленно проснулась и сказала потешные младенческие слова «агу» и «зы».
Ты улыбнулась кукле, поцеловала ее и принялась кормить из соски.
57
Твое взросление особенно замечалось тогда, когда происходили события, происходившие раз в год. Например, ежегодный переезд на лето на питерскую дачу. Переезд этот был изматывающим мероприятием. Я каждый год должен был помогать деду перегнать автомобиль из Москвы в Петербург, в то время как вы с бабушкой ехали поездом. Боюсь, эксцентрическая бабушкина ностальгия по питерской даче как-то генетически, что ли, передалась и тебе тоже. Ты и сейчас рвешься туда каждое лето, хотя там нет горячей воды и туалет на улице. А тогда за несколько дней до отъезда ты принималась ходить по квартире и причитать:
– Я скоро поеду на дачу. Неужели я скоро поеду на дачу? Я просто не могу поверить,
Там, на питерской даче, присутствовали, надо признать, сосновый бор и озеро, достойное туристического буклета про красоты Финляндии, но я все равно не понимал твоих восторгов, и тем более не понимал, зачем надо причитать о скорой поездке на дачу так громогласно и именно в то время, как мы с дедом грузим автомобиль невероятными объемами потребного для дачной жизни хлама.
Мы с дедом отправились рано утром и ехали весь день. Поздно вечером мы приехали в нетопленый и промерзший за зиму дачный дом почти на финской границе. И легли спать на отсыревшие диваны. А в шесть утра я должен был встать и ехать на Московский вокзал в Петербурге встречать бабушку и тебя. Господи, за что мне это!
Я не спрашивал бабушку, зачем должен преодолевать каждый июнь трудности переезда в Петербург и зачем каждый август должен устраивать срочную эвакуацию семьи из Петербурга, ибо в августе там неожиданно, но регулярно наступает поздняя осень. Не спрашивал и в этот раз, а теперь уж и не спросишь. Просто я встал в шесть утра, выпил гипертоническое количество кофе и в восемь дежурил уже на платформе, встречая поезд «Красная стрела».
Ты махала мне в окно. Я вошел в вагон, чтобы помочь вынести вещи, и ты сказала:
– Представляешь, папа, баночка была такая большая, что я даже не ожидала найти такую большую баночку.
– Какая баночка, Варь?
– Баночка с икрой, папа. Я люблю поезда, потому что тут дают сухой паек, а в сухом пайке всегда есть баночка икры.
Ты взяла меня за руку, и мы зашагали в вокзал. Там в вокзале есть лавка, где торгуют компакт-дисками, и ты сказала:
– Давай зайдем и купим детских песенок, чтобы слушать в машине.
Мы зашли. Ты вежливо поздоровалась с продавщицей и спросила:
– У вас есть детские песенки, похожие на музыкальную сказку «Алиса в стране чудес»?
Продавщица выдала тебе сборник детских песенок, но ты осмотрела пластинку скептически:
– Простите, эти песенки не очень похожи на сказку «Алиса в стране чудес». Понимаете, я ищу песенки, которые точь-в-точь похожие на «Алису», но ни на одном диске нет таких песенок, кроме диска «Алиса в стране чудес», а у меня уже есть этот диск.
Мы так ничего и не купили. Восемьдесят километров от Петербурга до дачи мы слушали «Алису в стране чудес», и ты пела все песенки вместе с пластинкой.
Немного не доезжая до нашего поселка, мы остановились у магазина, чтобы купить продуктов. Погода испортилась. Накрапывал дождь. И вообще, лето в Петербурге наступает только к концу июня.
– Давай, – сказала ты, – бабушка пойдет за продуктами, а мы, папа, купим мороженого и будем его радостно есть.
Мы купили мороженого, устроились на крыльце магазина под крышей и стали радостно есть. Я мерз как собака. Ты, кажется, тоже. Я разворотил твой багаж, нашел на самом дне теплую куртку (совершенно необходимая вещь для летнего отдыха) и одел тебя.