от любви до ненависти...
Шрифт:
Меншиков трепался, а Пётру время пошло на пользу, он отошёл, стал мягче, иронически приподнял одну бровь. Улыбнулся загадочно. Хлопнул мельтешащего Алексашку по плечу. Отвёл в дальний угол. И поджав губы, довольно-таки скупо процедил:
— Ты… с кем говоришь? Забываешься?! — для устрашения вдруг вспыхнул он как порох и отходя:- Безусловно, — ответил односложно на заданный Меншиковым последний вопрос, но расщедрившись расширил платформу и произнёс:- Уверен, как в себе. Несёшь ровно с похмелья. Это только мой интерес. Заруби у себя на носу — она моя. Идею в голову влетевшую выкинь. Я разгадал её. Глаза не пяль
«Боже милостивый, ну и перспектива из-за такой пичужки», — закатил тот глаза. Так ещё с ним царь не говорил никогда.
Не давая Алексашке переступить с ноги на ногу, он подтолкнул его в спину. — Иди.
Светлейший с перепугу держался скромно. Движения его, как и слова были мягки. В ложбинке между бровей застряла какая-то важная мысль. Он никак не мог её поймать и вытащить на свет божий. Был в слишком большом унынии. Пётр без смеху не мог на друга своего смотреть.
— Дойдёшь, аль провожатого послать?
— Мин херц!.. Я не подозревал, — тянул перемежая унылые нотки с обиженными Алексашка, надеясь с достоинством выпутаться из сей истории. — Да я…
Пётр оборвав его продолжил разговор и свои наблюдения.
— Вот-вот, я знаю кто я. И поэтому слушай внимательно. Пойдёшь к себе и Шереметьева возьмёшь, а она переночует тут.
— А ты? — излишне поспешно спросил он. Не подумать не мог: «К некоторым судьба уж чересчур благосклонна, почему не ко мне… Хотя что плетёт мой поганый язык: кем был и кем стал. Но такая бабёнка и не моя…»
Но царь не склонен был в этот день на пыл и ссоры. Сказал просто:
— И я тоже…
Светлейший ждал продолжения. Пётр же помалкивал, не продолжая разговор, ожидая его реакции, чтоб поставить точку ответствуя как нужно. Алексашка был повергнут в смятение и обиженно засопел:
— Мин херц, вы же не хотите… Как прикажешь, — путался он.
Пётр обрубил рыкнув:
— Я уже приказал!..
Умеющий влезать без мыла Алексашка, но буксовавший теперь, стонал:
— Можешь не сомневаться во мне, мин херц. Я могу тебя понять!
Но на сей раз проверенная песня не прошла. Пётр рычал точно бешенный:
— Убирайся, пока окончательно не вывел меня из терпения!
Так закончился тот бестолковый разговор. Меншиков знал, что Пётр предательство Анны перенёс тяжело. Сам лично пытался не раз подсунуть женщину, но царь будто и не слышал его слов. А ведь нуждался в бабьей ласке, нет слов как. Такое напряжение, с каким жил он, надо было куда-то сбрасывать. Зная Петра предполагал, что абы кто на эту роль не подойдёт. Нужна не просто женщина, а подруга, соратница, и потом без любви он не подпустит её к себе. Голову сломал, где такую взять и вдруг, как гром среди ясного неба. Оказывается, возле Государя давно находится утешение. Женщина, вместившая в себя все эти пункты. Женщина, обладающая всем этим с лихвой. Нашёл он её сам, а никто ни сном, ни духом. Но она молода, справится ли с такой нелёгкой задачей? А они-то все зациклились на Анне и просмотрели, что делается под носом. Кто бы знал, как его эта ситуация раздражала.
Над всем этим он ломал голову, вышагивая с Петром в царский шатёр. Там уже ломились столы и гремела роговая музыка. Царя встретили приветствиями. Крики, шум продолжались почти до утра. Меншикова царь за проявленную
— Есть хочешь?
Она отрицательно качала головой, а он не слушая рокотал:
— Приду совсем, принесу. Поешь. И водки немного надо выпить…
Не удержавшись, поцеловал.
— Я не пью, государь, — прошептала она, сложив руки в мольбе.
— Катя, Питер! — пряча улыбку в уголке губ, настаивал он. — Да, ещё одно! Выпить надо, трясёт тебя всю.
— Питер, — колыхнулись её охваченные огнём маленькие губки. — Вы так любезны, но… я б не хотела, чтоб обо мне кто-то знал.
Брови Петра взлетели вверх.
— Почему?
— Тогда я не смогу быть около Ва… тебя.
Он, улыбаясь счастьем, нашёл её губы. Целовал долго, жадно… Задохнулся сам. Задушил её. Отлепив губы, обещал:
— Завтра я найду тебе новый мундир. До времени поостережемся. Все кто при этом деле был, будут молчать. А ты… Поверишь ли, яко люблю тебя никого не любил. Не сомневайся. Вот те крест, свет Катенька!
Его рука взметнулась над грудью и челом.
Она, обрадовавшись, поцеловала ему руку. Он поцеловал ей обе ладошки. Ему не хотелось вставать и уходить от неё, но он должен ещё хотя бы на пару часов пойти к офицерам, выигравшим ему сражение. Почти дойдя до выхода, он вернулся. Постояв в раздумье, опять присел. Наклонился и, собравшись с духом, спросил:
— Ты девица?
Она пунцово покраснела, мотнула головой и натянула на голову одеяло. Пётр откинул его. Нежно прикоснувшись к лепесткам губ, спросил опять:
— Любишь меня?
Девушка вновь кивнула.
— Быть со мной до конца хочешь? — смотрел он на неё просящими глазами.
Ответила без раздумий:
— Хочу! Очень, очень…
На его лице появилась довольная улыбка.
Кэт всегда была благодарна богу за малый дар — быть рядом с ним. Она не ждала большего и не готова к нему. Но от такого бесценного подарка судьбы свалившегося на неё, она тоже не в силах отказаться. Он вот взял и внёс в её жизнь любовь и надежду. Ей нравилось просто смотреть на него сильного, смелого и целеустремлённого, а сейчас он предлагает совершенно иное. Сердце от радости готово было выпрыгнуть… И она с покорностью ожидала того поворота судьбы, который должен был выпасть сейчас на её долю. А он заверял:
— Значит, так оно и будет. Дай срок обвенчаюсь. Царицей сделаю. А пока просто поверь. Я люблю тебя, лапонька, и очень хочу, чтоб ты мне поверила.
Он почти хрипел. А она, ничего не зная о том деликатном предмете, боялась. С отцом не поговоришь, женщин рядом нет… Правда, она читала индийские книги с картинками, спрашивать продажных женщин побоялась. Заподозрят ещё, у баб нюх иной нежели у мужчин… Кэт взяла его обе руки и, прижав к щекам, произнесла:
— Пётр, не волнуйся, это не важно. Главное — быть рядом с тобой. Только я…