Чтение онлайн

— Физкультура, — презрительно протянул Козюльский. — Физтруд и только. Я вот никогда не болел, не припомню.

— Где же ты трудился? На какой ниве? — скептически отозвался Чукигек. — Стакан подымал?

— Не стакан!.. На стройке. Устроился на штукатура учиться. Только мне там пистолет монтажный попался, и захотел я прораба застрелить. Рассчитал все хорошо, правильно, — неторопливо стал рассказывать Козюльский, — чтоб дюбелем его насквозь пронзить и следов своих в ем не оставить. Но мудак тот крепкий оказался, сухой: дюбель в нем застрял. Крику было. Гаду этому что, и сейчас,

наверное, живой, а меня зато в места заключения. На самый Восток, на Дальний, исправлять трудом. Потом люди говорили, надо было в глаз его бить, как белку.

Не слушая его, о чем-то спорили Кент и Пенелоп:

— …Да эти на все способны, на все пойдут. Им скажи: съешь человека — поджарят и съедят. А ты говоришь: не решатся.

— Интендант что-то говорил, обещал… — бормотал Пенелоп.

— Обещал! Да только посмотреть на его рожу: вылитый жулик и Берия. Лаврентий Палыч.

— Как говорится, про тюрьму и про суму не заикайся, — поддержал его Козюльский.

Мамонт глядел отсюда, с палубы катера, на заблудившегося внизу краба. Краб не ползет, он легко переступает, замирает, приподнимаясь на цыпочки, не осознавая, что сейчас не в воде и не может взмыть вверх.

— В такие ясные дни вспоминаешь, что сейчас на воле находишься, — кажется, он сказал это вслух.

— А мне иногда не верится во все это вокруг, — заговорил Пенелоп. — Кажется, особенно ночью, будто за дверью не лес тропический, а просто лес — ,прежний, тайга. Будто выйду и сразу очутюсь в поселке, пойду по улице, домой. Те же лампочки на сосновых столбах. За соснами реку видно. Того дома уж нет давно…

— Кто-то жалуется на отсутствие зимы, — опять заговорил Мамонт. — Не знаю… Для меня зима- какая-то аномалия, уродство… Надолго я замерз, надолго, — Он глядел в сторону, где у "памятника", столба с деревянной головой, клубились, вытекающие из леса, корейцы. Шляпы конусом, сделанные из листьев веерных пальм, темно-землистые лица: самовольно зародившаяся здесь жизнь. Сегодня он что-то хорошо видел все удаленное: можно возникала дальнозоркость? Иногда неожиданно начинали болеть глаза.

"Зрение ломается. Очередной переходный возраст?"

Что-то во всем этом было странное, неестественное. Неестественна была толпа на этом острове: понял, наконец, Мамонт. Рассыпавшиеся по берегу корейцы размахивали теперь какими-то самодельными плакатами, трясли бамбуковыми палками. Мелькнул узкий полосатый торс Квака.

— Люди доброй воли. Разнообразных возрастов и полов, — высказался Кент.

— Чего это они? — спросил Мамонт.

— Номер художественной… Надеюсь, что художественной, самодеятельности.

— Братья по разуму, корейцы эти, памятник основоположнику идолом считают. Великий Белоу. Бог. Работы неизвестного мастера, — с ложной скромностью произнес Чукигек. — Все себе маленьких белоу понаделали, злых духов отгонять.

— Действительно, бог фарцовки был, — сказал Кент. — Гандонами в Риге торговал и видишь как далеко продвинулся. Высоко даже.

Корейцы рассыпались по берегу, кричали что-то сердитое в сторону американского корабля. Среди них, приземистых, большеголовых, вдруг обнаружился Аркадий, возвышаясь над ними, он топтался в

своих пыльных сапогах с какой-то хоругвью. Бегающие по берегу угрожающе трясли палками, мелькал черный мизантроповский флаг с песочными часами. На американской палубе свистели, смеялись, одобрительно махали шапками.

— У братьев по разуму проснулось гражданское самосознание, — определил Чукигек.

— Всем бы советовал заниматься своей частной судьбой, — негромко сказал Мамонт, — а не общественной. Плохой тон. По опыту жизни в собственной шкуре знаю.

За спинами матросов, повисших на планшире, появился выпуклый диск темного стекла, похожий на рачий глаз. Мамонт не сразу понял, что это объектив телекамеры. Корейцы еще активнее замахали плакатами, стараясь обратить на себя внимание.

— Так почему демонстрация? — спросил Мамонт непонятно у кого.

— В каком мире живешь? — ответил вопросом Пенелоп. — Американы решили нас выдать, неужели до сих пор не слышал? Я думал, болтают, а теперь этих увидел, братьев по разуму, и убедился.

— Так! — Он ощутил что-то вроде внезапной слабости внутри. — А эти-то чему возмущаются? — "Мне какое дело до них?", — тут же подумал он.

— А этих, видать, кто-то попросил повозмущаться.

— Ну все, теперь назад, узкоколейки строить.

Чукигек спрыгнул с пальмы.

— Все на митинг! — вдруг заорал он. — На демонстрацию давай! Три дня к отпуску.

— А ведь точно, — Кент поспешно затоптал окурок босой ногой. Накинув на себя обрывок рыбачьей сети, с неожиданным азартом заскакал по истоптанному берегу. — Наше дело левое и правое. Важнейшим является кино.

Все почему-то двинулись за ними.

— За что трудящихся и негров обижаете? — кричал в сторону корабля Чукигек. — Эх вы! — Оттуда свистели в ответ.

— Руки прочь от острова Мизантропов! — орал Кент, заглушая тонкие голоса корейцев. — Всецело не одобряем. Долой!

В толпе замелькали подруги Кента.

"Никак Марико?" — Силуэт с поднятыми вверх кулаками. Большая голова на тоненькой детской шее. Чукигек уже носился по берегу с развевающимся мизантроповским флагом.

— К позорному столбу! — кричал кто-то. — Все подпишемся на заем!

— Смерть гидре империализма, — вдруг крикнул Мамонт.

— Смерть! — В сторону корабля полетели пустые бутылки. — Свободу частному капиталу! — И совсем уже непонятное. — Неправильной дорогой шагаете, товарищи!

— …От лица прогрессивного человечества… Мы, люди доброй воли… Суровый приговор говнюкам от истории… На хер поджигателей… — Лозунги плавно перешли в банальный мат.

Толпа полуголых оборванцев, выкрикивая похабщину на разных языках, прыгала по берегу.

"А я еще беспокоился, получатся ли из них дикари."

Внезапно погасли прожекторы на судне, и они, почти неожиданно, оказались в темноте.

— Мизантроп говорит свое гордое "нет", — пронзительно прозвучало прощальное.

— Ну все, кончен день забав, — сказал Мамонт, оттер со лба дневную испарину, — вакхические пляски, сатурналии, блин.

Сонм корейцев исчез. В воздухе остался запах пыли, к прибрежным кустам был как-то прикреплен самодельный холщовый плакат: "МЫ А "