Чтение онлайн

— Проходи, сладенькая, не стесняйся. Нам наверх. В опочивальню, — гадёныш Сева продолжает осыпать меня двусмысленными приколами. Глазами, как у возбуждённой гиены, глумится над моей фигурой.

Я обнимаю себя за плечи, успокаивая внутренний тремор. Натаскавшись владеть эмоцией и не вываливать на всеобщее обозрение раздирающий меня страх, высокомерие лицом показываю чересчур. Маска холодной ненависти приклеилась прочно и не сходит, но я бледна. Я чувствую, как мёрзнут пальцы и на щеках нет ни грамма краски.

—

Мирон Алексеевич ждёт свою машину, — охранник отправляет водителя. Сева выпячивает мясистую губу и заворачивает, крайне раздражительно в него вглядываясь.

— Ну, так съезди за ним, а я пока кое-кого разогрею. С неё не убудет, а Мирон не заметит, — без уточнения и усилия, омерзительней намёка не придумаешь.

Не совладав с собой, хлипко встряхиваюсь, оценив перспективу, что меня по кругу поимеют. В охраннике не наблюдаю интереса, он смотрит сквозь меня.

— Конечно, Сева, твой член никто не заметит, но достанешь его, и я буду первым, кто предупредит хозяина, что кукла порченная, — угрюмый выставляет запрет обезличено. В каком-то роде иммунитет до появления Проскурина.

Его пистолет поблёскивает в расстёгнутой кобуре на поясе. Я уверена сверх меры, что не успею глазом моргнуть, как он окажется у него в руках. Пуля вылетит и того резче.

— В последнее время ты до хуя много на себя берёшь, Дава. Но за то, что бережёшь мои яйца, я тебе это прощаю, — крутанув на пальцах брелок с ключами, у Севы нервы отражаются в дёрганой походке.

Он сваливает за хозяином. От второго опасность утрировано разлетается, как радиация, поражая мои клетки. Сжимая их. Вытягивая энергию и уничтожая.

— Слушай сюда и слушай внимательно. Альтернативы у тебя две. Выйти отсюда слегка потрепанной, но живой и вторая тебе понравится намного меньше, — неопределённо качает головой, буквально умирая со скуки, общаясь со мной.

— Ну, да. Первая меня приводит в восторг, — отсекаю треснутым голосом, прежде чем искривить уголки губ в подобие улыбки. Обречённой, но тем не менее.

— Вот и покажешь его Мирону. Не выебывайся и не перечь ему, тогда отделаешься легко. Непослушных он любит привязывать к дереву, пороть до мяса и оставлять на сутки, но больше пяти часов никто не продержался,

— Если хочешь помочь, закрой глаза и сделай вид, что не заметил, как я убежала, — конкретно на эмоциях полощет. Я его почти прошу. Взглядом умоляю, рухнув в чёрный вулкан и заживо свариваясь в кипящей смоле.

— И не надейся, мне ровно похуй, что с тобой будет. Я не получаю удовольствия, закапывая трупы в необозначенных местах лесного массива.

— Я всё поняла, а не боишься, что как только выберусь отсюда, обнародую секреты Мирона Проскурина? — мысли вслух, и они не требуют пояснений, что со мной станет в таком случае. Раздаюсь убитым выдохом, прикладывая ладонь ко лбу.

— На моей практике, таких дур

было две. Их до сих пор не нашли. Нравилось девушкам гулять там, где ставят медвежьи капканы. Хочешь составить им компанию?

— Пожалуй, нет, — отзываюсь сломлено.

Надежда тает, как на морозе пар. Воздух вокруг меня становится тугим и плотным. С трудом сочится в лёгкие. Рёбра болят от долбёжки сердца.

Ощущения не из приятных, вроде тех, как под прессом сминает в стопку металл, предварительно раскурочив всё живое внутри меня тяжёлой кувалдой.

— Снимай обувь, садись за прялку, мотив для пения выбирай любой, но Мирону больше заходит, когда мычат колыбельную. По возможности держи закрытым рот. Сорвёшься и с тобой проделают всё то, что я описал.

= 6 =

От бурлящего в крови адреналина и головной боли, кромсающей череп по швам, я почти ничего чувствую. Меня перманентно вскрывает вспышками панических атак. Изначально, поставив босые ступни на педаль, для вращения колёс, приходит оцепенение. Возбуждённый нездоровой активностью мозг моментально генерирует массу всевозможных изуверств.

Веретено. Приводные струны, которые, возможно, в скором времени лягут мне на шею, подселяют целое скопище блядского ужаса. Доводят до трясучки. Я в собственном теле заперта. Оно превратилось в неподвижный свинец, но лихорадка ломает все кости.

Под покровом эпителия, покрытого холодным потом, варюсь в кислоте и разлагаюсь, смешиваясь в прогорклом дыму серы с кровавым восходом.

Нет никаких гарантий, что встречу утро с открытыми глазами, но я должна. Должна выстоять. Должна перетерпеть. Должна вернуться к своей доченьке.

Просто смаргиваю и проглатываю разбушевавшийся диссонанс.

Вдох краткий. Болезненный. Рваный.

Обжигает лёгкие, будто насильно толкаю в себя не кислород, а впрыскиваю ядовитые пары. Выдох сжимает грудную клетку и давит на сердце. Оно, как самоубийца, пытается покончить собой, вколачиваясь в рёбра снова, снова и снова. Тщетно пытается сорваться с привязи и вылететь на волю.

Как и я. Альтернативы для спасения от пыток не нахожу, кроме одной — подчиниться желаниям больного ублюдка. Пережить предстоящий кошмар, а потом антидепрессантами стирать из памяти.

Дава подготавливает убийственный антураж к явлению рогатого в созданную им преисподнюю. Зажигает чёрные свечи, расставляя их в огромном количестве на гипсовых выступах, украшающих стены. Гасит верхний свет, оставляя бордово-жёлтую мерцающую подсветку.

Я наобум мычу заунывный мотив, сквозь сжатые губы.

Держать закрытым рот. Молчать. Тогда всё обойдётся.

Блять! Невыносимо, но нужно.

— Мирон Алексеевич приехал. Распусти волосы и разложи их на плечи, — в голосе охранника звучит пустота.