Чтение онлайн

Определённо понимаю свою роль. Вывести на чистую воду и обезоружить, лишая права трепыхаться. Я никуда не денусь и соглашусь взять на себя обязанности посредника дьявола.

Встряхиваю плечами, потому что тяжёлый взгляд Тимура возложен, как гранитная плита. В глазах его такая тень, что неожиданно хочется забить, вернутся домой, забрать дочку и бежать, схорониться туда, где никто нас не достанет.

С минуту или больше никто из нас не проронил ни слова. Чтобы легенда срослась, я должна засветиться перед наружными камерами и охранником под ручку с Давлатом.

— Кто забрал Ваню?

Кому он понадобился? Зачем? — отворачиваюсь, растирая свинцовый затылок.

Между ног дискомфорт. Мокрое бельё испачкано моими выделениями внезапно захлестнувшей страсти, и Север позаботился залить своим неблагородным семенем. Я пытаюсь это выдохнуть из себя, но естество отклоняет запрос. Наваждение и секс, в своём роде пилюля с эффектом плацебо. Мгновение — и туманная вспышка, обманувшая видением, что за спиной у меня потрёпанные крылья.

— Мы не так близки, чтобы я вскрывал козыри, — его голос вколачивается в макушку. В ноздри ударяет запах зажжённой сигареты. От меня самой фонит амбре секса и Тимура.

Поразительное сочетание не вызывает отторжения. Оно родное и бесценное. За такой парфюм я продала бы душу.

— Нашел поводок. Учти, это не будет длиться вечно, — рассуждаю, фокусируясь на чёрной крепости на четырёх колёсах.

Давлат притащился в машине Проскурина. На ней меня везли с приёма в адовы угодья.

Злость на Севера возрастает пятикратно.

— Уже надел ошейник. Ты на привязи, Змея. Шипи сколько влезет, но имей в виду: за тобой присматривают. У стен есть уши и глаза, сотворишь дичь…

— Пошёл ты на хуй! — распылённо давлю.

Не добавляю: чтобы не возвращался и не тащил за собой в горящие котлы. С ровной осанкой и не глядя назад, шагаю уверенно от Тимура прочь. Мимо Давлата прохожу, не удостоив косым взглядом и вынудив плестись следом.

Его приставили ко мне, как сторожевого пса. Этого пса и оставляю за дверью. Договорённости соблюдены, расшаркиваться не перед кем.

Скидываю в коридоре туфли. Бесшумно прохожу в гостиную и, онемев, в точности обрастаю гипсом. Не моргаю и застываю статуей.

Арсений, полулежа на ковре, развлекает Виту. Моя малышка агукает, дотягиваясь ручками к музыкальным медвежатам, подвешенным на арке. Вокруг семейной идиллии валяются кипы пакетов с игрушками и детской одеждой.

— Где няня? — впиваюсь в хохочущего Лавицкого оторопелым взглядом и вопросом. Обречённо выходит. Почва под ногами выбита. Не представляю, каким способом пересечь разлом.

Подбежать и вырвать у него Виту, но так я скорее испугаю свою малютку.

— Убил, Каро. Этой мартышке за лошадьми не доверишь ухаживать. Хорошо хоть меня дождалась и не бросила нашу крошку. С такими нервами нехрен к детям соваться, — как ни в чём не бывало, щедро поливает добродушием того Арса, который был мне предан.

— Не понимаю. Что происходит? — ошарашивающий приступ, за ним холодный пот льётся между лопатками.

— Нянька уволилась, а ты была права, Любимка. И…Каро, девочка моя…этот год был тяжёлым. Для нас обоих. Я не знаю, как вымаливать у тебя прощение, но даже если не простишь, попытаю счастья. Каро, я идиот. Смерть Германа, потом все это дерьмо свалилось…Я взял до хера обязательств и не выполнил, —

Арс садится в страданиях, буквально вырывая на себе волосы.

Вита переворачивается на животик. Стекаю перед ней на колени, совершенно не вслушиваюсь в покаянный спич Лавицкого. Глажу спинку своей малютки, твержу, словно заведённая.

Всё хорошо. Успокойся. Всё хорошо. Ничего не случилось.

= 23 =

Каждое новое утро обнуляет. Просыпаюсь не от лучей солнца. Вита кряхтит рядышком на кровати, тянет за лямки ночной сорочки, развязывая на груди бант, чтобы потом эти ленточки затолкать в рот.

Обычно я не кладу дочку к себе в постель, а ставлю её кроватку рядом, опуская подвижный борт, и всю ночь, прикасаюсь к пальчикам и кулачкам, слушая в полусне чмоканье.

Соской мы не увлекаемся, но иногда приходится. Первые зубки режутся и доставляют массу беспокойств.

Сегодня мы отлично выспались, вопреки прогнозам, что мешанина в нервах не дозволит сомкнуть глаз.

Лавицкий вчера заказал ужин, помня наизусть блюда, которые люблю больше всего. К ним шло изысканное вино и человеческое общение. Он покрывал себя матом, извинялся бессчётное количество раз. Интересовался Виталией, разыгрывая клоунады, но …

Относиться к нему как раньше, вряд ли получится. Как бы он ни отмахивался от связей с Проскуриным, прозрение снизошло. Я вижу в Арсе потайное дно. Что-то двойственное. Пугающее. Что-то такое, что он старательно замазывает, покрывает слоями фальши и чего сам чурается, но не способен совладать, когда его перекрывает.

И мне бы в своих тернистых потёмках разобраться. Паутина липкая. Мгла кромешная, а я бреду босая по осколкам чувств к Северу с ребёнком на руках.

Как это всё обнадёживает, неправда ли?

Курлычу своему подвижному сокровищу нелепые нежности, пока умываю и переодеваю в удобный костюм. Баловать кроху не сложно и не зазорно. Надуваю щёки, корчу смешные рожицы, умиляясь безгранично лепету. Реки топлёного молока заливают сердце.

Наша комната – наш мирок. Тесный, и в то же время с необъятными границами. Мгновения бесценны, но стоит выйти за дверь и, окружение нацелит обнажённые мечи, а я, защищаясь, вынуждена отбиваться.

Само прорастает отчаянное и непотребное желание, чтобы Тимур подержал Виталию на руках, почувствовал такое счастье, какое испытываю я. Возможно, тогда, его обожжённая душа дрогнет, и он переметнётся. Поменяет приоритеты и оттает.

Хотеть не вредно. Вредно утешаться надеждами, что есть шанс исправить поломанные настройки. Он вгрызся, как бездушный стервятник. Шантажирует Ванькой. А я, как дура, откладываю любую мысль, подсказывающую, каким образом его устранить.

Вита садится потешно и внимательно наблюдает, когда роюсь во встроенном гардеробе. Кидаю вешалки с платьями, отыскивая свободный костюм. Помощница по хозяйству вечно вторгается, не спросив разрешения. Прикладывает мои вещи с полки на полку, что-то сдаёт в химчистку без предупреждения. Ничего не могу найти. Сама хочу распоряжаться, а в этой неразберихе, становлюсь всего лишь гостьей.