Ост-Индский вояж

Светлой памяти моего отца, Юрия Волошина, посвящается…

Две лучины не могли проникнуть светом во все углы затхлой избы и высвечивали лишь дощатый стол с деревянными блюдами, почти опорожненными, с остатками нехитрой скудной еды.

Трое казаков сидели на чурбанах и изредка перебрасывались скупыми словами, поглядывали друг на друга темными глазами, рассмотреть их в полумраке казалось невозможным.

Один

из них спросил, не поднимая головы и медленно прожёвывая корку:

— Ты, Андрюха, тут уверял, что царевич Димитрий вышлет нам подмогу. Где она?

— Мог бы и что другое спросить, — буркнул в ответ атаман Корела, потянулся к кувшину и налил мутного самогона. — Мы тут сидим не одну неделю, а вестей от него нет. Так что мы с тобой, Ванька, знаем одинаково мало. А что прикажешь делать? Сдаться этому спесивому Шереметеву?

— Сказал ещё! — Вскинул голову третий сиделец и приподнял кружку, предлагая выпить ещё по одной. — Мы и так шуганули этого боярина с его войском придворной челяди!

— Слышь, что глаголет Федька? — кивнул Корела на говорившего и чокнулся с ним. Выпили, занюхали солёным огурцом и бросили в рты щепоть квашеной капусты. Подышали. — Мы давали присягу царевичу, так и держать будем. Москали не дюже драться с нами желают. Сами видели. А там царевич всё ж подумает о нас и пришлёт подмогу. Пока есть чем воевать.

— Вчерась разведка донесла, что сюды поспешает с войском Васька Бутурлин.

— Сам сказал, что никто охотно против нас не будет воевать, — заметил Корела, не поднял головы, отяжелевшей от выпитого зелья. — Зато любо глянуть, как наши бояре драпают от наших казачков, хы!

— Да уж больно пакостно сидеть тут без харча. И это пойло уже кончается, — кивнул Иван на кувшин.

— Вот это другое дело, друг. Без этого пойла что-то нет охоты и воевать, — Корела вздохнул, и было ясно, что он на самом деле сильно опечален такой возможностью. — Надо бы послать кого половчее за этим, — кивнул он на кувшин.

— Стоит ли из-за этого рисковать ребятушками? — несмело возразил Федька.

— Никто не откажется от такого набега, — усмехнулся Корела. — А не пора ли нам подремать, а то поутру опять со стрельцами сподобиться столкнуться.

— Надо кожи бычьи хорошенько промочить, тушить ядра зажигательные, — напомнил Ивашка без уверенности. Небось опять начнут зажигалки кидать в нашу крепостцу. Как бы вовсе не лишиться жилья.

— Распорядисьс утра этим заняться, — поднял голову Корела. — Нам ещё долго тут сидеть, думаю.

*****

Фёдор Шереметев в сильном упадке духа встретил царского стольника Василия Бутурлина со всем возможным почтением и радостью.

— Проклятые Кромы[1] с казаками у меня уже, как кость в горле! — боярин рубанул ладонью воздух. — Этот Корела только и знает, что дразнит наших доблестных воинов.

— Тогда чего ты, воевода, так ничего и не

делаешь тут? — с неприязнью ответил стольник Бутурлин. — У тебя достаточно ратников, а ты сиднем тут сидишь и плачешься!

— Я посмотрю, как ты сам с этим городишком разберёшься. Моих людишек уже мало стало для серьёзного дела. Вот Мстиславский с воинством и артиллерией припрётся, тогда другое дело.

— Нет уж, боярин! — Бутурлин чуть не вскочил от ярости. — Сами должны с этим Корелой покончить. Государь наш Борис поручил это нам. Кромы не такая крепость, чтобы возле неё топтаться месяцами. Будем крушить частокол. А там легче станет.

— Думаю, воеводы, что сжечь крепость не представится трудным, — подал голос князь Димитрий Пожарский. — Дров тут достаточно.

— Рассчитываешь это устроить? — с подозрением спросил Шереметев. — Не уверен в успехе, бояре.

— Без этого трудно будет взять крепость, — не согласился Димитрий. — Беру это на себя, бояре. Более недели мне не понадобится времени.

— Ну смотри, князь, — вздохнул Фёдор. — Буду молиться за твой успех. Одначе без осадной артиллерии вряд ли можно изничтожить казаков, даже уничтожив крепость. Уж больно высоко она стоит, проклятая!

— Пока князь Димитрий будет готовить поджог, мы проведём ещё раз пробный штурм, и поглядим, что из этого получится, — Бутурлин оглядел сподвижников.

— Только людишек потеряем, — пробурчал Шереметев. Его никто не поддержал, и Бутурлин наметил подготовить людей к послезавтра.

С утра пушки обрушили сотни ядер на крепость. Ни на валу, ни на частоколе казаков видно не было.

— Опять попрятались, проклятые холопы! — указал Шереметев на голые стены крепости, просматривающиеся через дым разрывов ядер и снежную пыль.

— Так стоит двинуть полки, пользуясь их отсутствием, — вскинулся Бутурлин и осмотрел ряды стрельцов, готовых к наступлению.

— Казачки те уже зорко следят за нашими действиями, стольник, — ответил Шереметев. — А палят они знатно. Вся надежда на измор, — мрачно закончил воевода, в его голосе прозвучало раздражение.

— Ладно ныть, воевода, — не оборачиваясь молвил Бутурлин. — Двигаем полки. Пусть пушки пореже палят.

Прозвучали трубы, забили барабаны, и стрельцы неровными рядами двинулись к валу, таща тяжёлые лестницы и багры, тяжело ступая по вязкому рыхлому снегу, тяжело дыша и подбадривая себя матерщиной.

— Вот проклятые! — ругнулся Шереметев, указав нагайкой на стены. — Бабы опять наших дразнить начали! Шлюхи казацкие!

— Что там такое, воевода? — спросил с интересом Бутурлин.

— Юбки задирают, и голые задницы кажут стрельцам нашим! Совсем озверели, проклятые! Пальнуть бы по ним сейчас!

Риды стрельцов стали ломаться, они побежали, трудно таща оружие и штурмовые лестницы.

— Я говорил, стольник, что зря ты затеял этот штурм. Гляди, как казачки валами кладут наших стрельцов! Сотнями!