Шрифт:
— Распроклятая моя доля, господин кюре! Поневоле станешь чертыхаться, ко ли одни век ничего не делают, а другие век работают и коли всю жизнь спина саднит от вьючного седла!
— Терпи, Бенезе! Земное существование — лишь переход к иному бытию; в загробном мире богачи будут заместо ослов у бедных.
— И можно будет выбрать любого?
— Ну конечно!
— Раз так, я оставляю за собой толстяка Дамаза: вы ведь знаете его, Дамаза, который в прошлом году за должок пустил мое имущество с молотка. Значит, он у меня будет заместо осла! Боже праведный! От одной мысли у меня уже полегчало
— Руманиль, славный наш Руманиль, когда еще был жив и составлял календари.
— Сам Руманиль сказал? Ну, тогда это так же верно, как евангельское слово. Большое вам спасибо, господин кюре.
— Ступай, Бенезе. Мужайся!
И Бенезе, исполнившись доверия и бодрости, снова взялся за мотыгу.
Солнце, казалось ему, сияло ярче прежнего, земля для него стала краше. Дело было весной, и Бенезе, хотя ему из всех окрестных угодий принадлежал только каменистый участок, на который при торгах не нашлось покупателя, окинул радостным взглядом ярко зеленевшие поля и отлогие холмы, белоснежные, словно по ним разостлали свежевымытое белье со всей округи, так густо поросли они миндальными деревьями, сгибавшимися под тяжестью цвета.
«Вот славно! — думал он. — Только бы хорошая погода продержалась да пчелки нас не подвели бы, — и нам хватит миндаля и меда для сластей к рождественской вечере».
И он ретиво взялся за работу.
У него было живое воображение. В молодости он ходил в пастухах; поэтому слова Руманиля, на которые сослался кюре, сладостная надежда гонять когда-нибудь по лучезарным дорогам рая толстяка Дамаза, обреченного из мучителя стать на небесах его вьючным ослом, внезапно породила у Бенезе смелые мечты. Он говорил себе:
«А ведь и впрямь лучше быть бедным! Толстосумы — те сладко едят, а не понимают, что им рано или поздно придется за это расплачиваться! Тем хуже для них, черта с два! Каждому свой черед, так и надо!»
И Бенезе не на шутку радовался тому, что он сумел остаться бедняком, тогда как остолоп Дамаз…
Лучезарные дороги рая, окаймленные ярко-зелеными кустами, в которых там и сям, взамен цветов, сияли звезды, виделись ему отчетливо, как наяву. Дамаз рысцой бежал по ним, а Бенезе, оседлав Дамаза, все еще, несмотря на отвислые уши и жесткую шерсть, походившего на прежнего толстяка, подгонял его:
— Эй, живей, Дамаз! Беги шибче, это верное средство спустить лишний жир! С тебя небось не пот будет лить, а червонцы!
Недаром говорится: «Лучше быть довольным, чем богатым». А иной раз довольному и богатство привалит. Вот что случилось: Бенезе был так доволен тем, что, как его заверил кюре, когда-нибудь Дамаз, ростовщик Дамаз, окажется под седлом и под ярмом у него на конюшне, что словно другим человеком стал.
Он, всегда ворчавший, что очень уж тяжко гнуть спину над пашней, и, в противоположность создателю, трудившийся один день в неделю, стал теперь, всем на удивление, выходить в поле чуть свет и возделывать его до захода солнца.
Работа уже не была ему в тягость. Ведь, трудясь, он все время думал о Дамазе. Он перестал ходить в кабачок, где пропивал все, что не попадало к судебному исполнителю. Вдобавок ему еще и повезло: урожай выдался на славу,
Тут у Бенезе стало неспокойно на сердце.
И подумайте только, что бывает на свете! У Бенезе все наладилось, а у несчастного Дамаза — наоборот, все пошло прахом. Шелковичные черви у него погибли, маслины ничего не принесли, цыгане, которых он не пустил ночевать, в отместку спалили скирды на гумне, паводок снес мельницу, и, наконец, мошенник банкир лишил его последнего, что у него было.
«Ах, каналья! — думал Бенезе. — Наверное, догадался или кто-нибудь ему выболтал, что я его выбрал себе в ослы, и сразу так изловчился, что ослом на том свете буду я».
Прощай, покой и счастье!
Теперь Бенезе избегал встреч с Дамазом, который всегда, так ему чудилось, бросал на него лукавые и насмешливые взгляды. Сам Бенезе уже воображал себя ослом, и, что еще хуже, — ослом Дамаза. Он ощущал на спине вьючное седло, на голове-уздечку, а Дамаз, толстяк Дамаз, потчуя его увесистой дубинкой, мчался на нем по дорогам рая, окаймленным — увы! — уже не ярко-зелеными кустами, в которых сияли звезды, а огромными репьями, чьи колючие, жесткие головки Бенезе с трудом разгрызал своими ослиными челюстями, обдирая о них морду в кровь.
Наконец Бенезе невмоготу стало мучиться. Он снова пошел к кюре. Тот в теплой рясе прогуливался по саду, читая требник; время от времени он, заложив страницу пальцем, любовно поглядывал на поспевавшую смородину.
— С добрым утром вас, господин кюре!
— Ах, это ты, Бенезе! Доброе утро. Ты, наверное, пришел по важному делу?
— Да, уж можно сказать, дело важное. Я из-за него и пить и есть перестал. Вы знаете, как все обернулось? Дамаз обеднел, а я разбогател.
— И ты боишься, что на том свете Дамаз возьмет тебя в ослы себе, как ты хотел его взять? Ну что же, ты ведь сам говорил: каждому свой черед — так и надо! Теперь ты отдыхаешь, спина у тебя уже не саднит. Скажи-ка, ты предпочел бы опять стать бедняком?
— Бедняком — нет, не так уж очень… Но мне во сне привиделось, будто я осел, и я не могу привыкнуть к мысли, что всю вечность Дамаз или кто другой будет потчевать меня дубинкой и репьями. Как подумаю об этих репьях, у меня распроклятая моя доля! — сразу кожа на языке начинает лупиться.
Кюре расхохотался.
— Будь добрым богачом, покуда ты жив, делись с бедняками, и господь бог в неизреченной своей милости избавит тебя от дубинки. А что до репьев, в загробном мире все превосходно, и у самого епископа тебе не отведать такого лакомого блюда, как тот репей, что растет на небесах.
С этого дня Бенезе снова обрел покой и уже не боялся встреч с Дамазом.
Так в былые века простодушной веры хитроумная и осторожная церковь находила целительный бальзам для всех язв и умела посредством кое-каких искусных выдумок сохранять мир между бедными и богатыми. Превосходный способ решения социального вопроса! Некоторые люди мечтают применить его и сейчас. Их иллюзии весьма почтенны. Дело за малым: где былая вера?