Осень

Мария Павловна ПРИЛЕЖАЕВА

ОСЕНЬ

Памяти мужа и друга

Александра Григорьевича Уманского

1

Ровно в семь звонил будильник. Пронзительно на всю трехкомнатную квартиру, с ванной, стенными шкафами и прочими современными удобствами.

Анна Георгиевна вскакивала первой. Всунув ноги в тапочки, открывала настежь окно.

– Подъем. Раз - и, два - и. Вдох, выдох.

Старая няня, крупная старуха с большим носом и крошечным пучочком изжелта-белых волос на макушке, оставляла кашу довариваться, на маленьком

огне и, шаркая шлепанцами, шла из кухни к Ляльке.

– Вставай, подымайся книжку учить, ум точить, - низким голосом, сильно окая, приговаривала она, застегивая на Ляльке платье и перевязывая ленточками метелки над ушами.

Игорь Петрович, досыпавший последний сон в обнимку с подушкой, шумно всхрапнув напоследок, откинул одеяло.

– Привет!
– сказала Анна Георгиевна.

– Да здравствует день, солнце и богиня Афродита в халате, - ответил муж.

– Игорь, не шалопайничай с утра. Раз - и, два - и. Лялька, становись на зарядку.

Через полчаса, одетые, умытые, они сидели в кухне за квадратным столом в красную и белую шашечки и, как добрая, наиболее благоразумная половина человечества, ели кашу из овсяных хлопьев. Игорь Петрович кончил, подмигнул Ляльке. Лялька радостно улыбнулась во весь рот без двух передних зубов.

– Папа, ты что?

– Показательный завтрак перед трудовым днем образцово-благополучной семьи.

– Идейной, - вставила Анна Георгиевна.

– Под руководством нашей просвещенной, политически выдержанной, морально устойчивой мамы.

– Наперекор вольнодумству отца, - подобно мячу в волейболе, вернула Анна Георгиевна.

– Мама, что такое вольнодумство отца?

– Попалась, Егоровна, - хмыкнул Игорь Петрович.
– Выкручивайся.

– Чего же выкручиваться? Скажем прямо: вольнодумство - это беспорядок, ветер в голове... правда, не всегда.

– Ага, с оговорочкой.

– А я все равно люблю папу, - сказала Лялька, потянулась, прильнула розовой щечкой к щеке отца с каштановой полоской бакенбарды.
– Папа, ты добрый-предобрый!

– Эко дитё смышлёно, что ни скажет, рублем подарит, - растрогалась нянька, постучала по столу костяшками пальцев.
– Не сглазить бы.

– Результаты твоего идейного воспитания, Анна!
– засмеялся Игорь Петрович.
– Нянюшка, стол из пластмассы, а от сглазу по дереву надо стучать, и не сверху, а снизу.

– Что такое "от сглазу"?

– Лялька, няня шутит. И папа шутит. И я шучу.

Ровно в восемь они втроем были на улице. Сентябрьское утро с высоким куполом неба ясно и чисто. Во дворе на аккуратных клумбах пестро цвели георгины. Довольно гулили голуби, перебирая коротенькими лапками.

Игорь Петрович на ходу развернул свежую "Правду", пробежал заголовки, сунул в портфель.

– Ма! Па! А наш второй лучше всех в школе, у нас хулиганов нет, и ябед нет, и четыре отличника. Папа, а отличники все только девочки.

– А ты?

– Римма

Федоровна говорит, не хватает сознательности.

– Вот те на! Мама такая сознательная...

В двух кварталах от дома Лялька махнула, прощаясь, рукой и свернула в тупичок, где, замыкая его, стояло четырехэтажное серое здание с широким подъездом. Не читая вывески, можно было догадаться, что это школа. Лялькина школа номер один в центре города, сооруженная по типовому архитектурному проекту, подобно всем школам во всех городах Советского Союза.

– Эй, Лялька, подтянись в смысле сознательности!
– крикнул отец.

Дальше, до бульваров, они пошли вдвоем. Бульваров в их городе три липовый дореволюционных времен и два продолжающих его молодых, где вперемежку стоят липы и клены, тихие березки, тонкие осины с дрожащей листвой.

Бульвары - любовь и гордость города. Безобразничать на бульварах не позволено никому, во всяком случае на глазах у народа. Даже среди молодых парней с гривами до плеч редко кто кинет на песчаную дорожку окурок. Как из-под земли вырастет дюжий дружинник или какой-нибудь старожил, ревнитель городской красоты и порядка.

У бульваров им расходиться. Игорю Петровичу вправо, он пошагает почти бегом, чтобы в срок успеть на работу. Анне Георгиевне не к спеху, до девяти время есть. Она любит в любую погоду медленно идти бульварами и думать. Или не думать, а просто идти. С ветки беззвучно сорвется лист, плавно покружит в воздухе и ляжет на песок дорожки. Клены льют желтый свет. В городе много кленов, оттого полна золотом осень.

Минуту они постояли. Он, высокий, темноглазый, с пушистыми баками вдоль смуглых щек. Стандарт? Может быть.

"Мой милый "стандарт", в модной замшевой куртке, с карманами и кармашками, застежками "молниями". До чего же фасонист, хотя и на серьезной работе!"

– Игорь, а хорош ты у меня, - любуясь им, сказала Анна Георгиевна.

– Егоровна, и ты у меня неплоха, - в тон ей ответил муж.

– До вечера, Игорек.

– До вечера, но не до самого позднего. В кино французский фильм. Поглядим?

– Поглядим.

– Всего, богиня Афина.

– Ну уж! И Афродита и Афина.

– Мудрость и красота - это ты возлюбленная жена моя!

Он театральным жестом снял шляпу.

– Игорь, брось, люди видят. Несолидно, право.

Они разошлись.

"Так и живем", - думала Анна Георгиевна, медленно идя бульварами, радуясь свету солнца сквозь шатры кленов, вдыхая острый, чуть горький запах осени.

"Человек редко говорит о себе: я счастливый, - думала Анна Георгиевна. Оттого, что всегда хочет больше? Или из суеверия, чтобы не спугнуть? Или счастье, как здоровье, не замечают? Я тоже боюсь сказать вслух, но про себя... Милый, мне нравится, что ты меня называешь Егоровной, легкий, беспечный, а в главном серьезный, - все в тебе нравится. Дом, семья, интересная работа - чего же еще?"