Осада
Шрифт:
— Я повинуюсь, мой господин.
Так это правда — Гульбехар уже носила дитя, какое по праву должна была родить Ситт-хатун, а теперь еще и занимает ее покои. Ситт-хатун стиснула кулаки, стараясь сдержать гнев. Справилась — встала и томно спросила:
— Господин, желаете присесть? Выпить вина?
— Нет, — отказался Мехмед. — Я спать хочу. Очень устал.
— Может, позволите мне размять ваше тело, чтобы сон был спокойнее?
Мехмед посмотрел пристально, и в его взгляде жена заметила искру чувства — то ли жалости, то ли страсти. Он покачал головой.
—
Он улегся в их обширную постель, на шелковые простыни, под изукрашенный причудливый балдахин. Замер — неподвижный, безразличный и не коснувшись жены. Она слушала, как замедлялось дыхание, как сон делал его ровным, ритмичным. Она так надеялась, что хоть сегодня получится по-другому, что великая победа изменила Мехмеда, побудила забыть о соперничестве с отцом. Может, однажды он смилостивится и подарит ей дитя? Достаточно лишь подтолкнуть?
Ситт-хатун осторожно придвинулась к Мехмеду, положила руку на его нагую грудь. Он не двинулся, дышал так же ровно. Она погладила осторожно, затем рука ее двинулась ниже, ниже… Мехмед пошевелился — но не проснулся, не остановил. Ситт-хатун поцеловала его в ухо, ладонь ее скользнула ниже пупка.
Но Мехмед ухватил ее ладонь и больно стиснул. Он проснулся и зашептал жарко прямо ей в лицо, каждое слово — угроза:
— Жена, помнишь ли ты о наказании, предписанном Кораном за присвоение чужого?
— Да, муж мой.
— Это хорошо. Тогда следи за руками, если хочешь их сохранить.
Мехмед посмотрел на нее, и гнев в его глазах понемногу угас. Он провел рукой по ее боку, погладил черные волосы.
— Но если тебе так уж хочется, — голос его сделался низким, хриплым, — можешь удовлетворить меня.
Он ухватил Ситт-хатун за волосы, притянул ее лицо к своему животу. Ситт-хатун скривилась от омерзения, обнимая навершие сика губами. Гадко — но отказаться немыслимо.
Мехмед напрягся, выгнул спину, вторгаясь глубже. Ситт-хатун поперхнулась. Через пару минут он извергся, застонав от удовольствия. Она отвернулась, выплюнула семя. Когда поворотилась к мужу, тот уже спал, лежа к ней спиной. Ситт-хатун отодвинулась и вытянулась на постели, чуть не плача. Как же унизительно! Он обращался с ней как с рабыней, годной лишь для любовных наслаждений. Теперь Ситт-хатун не сомневалась: Мехмед никогда не возляжет с ней. Этого не изменят ни военные успехи, ни даже смерть Мурада. Ей суждено остаться запертой в гареме на всю жизнь, осмеянной, опозоренной и бездетной.
Ситт-хатун снова подумала о предложении Халиля. Если Мехмед умрет, а она родит сына вскоре после его смерти, то ее ребенок и сядет на трон. Неважно, что его отцом станет Халиль — это сохранится тайной. Тогда Ситт-хатун сделается валиде-султан, матерью султана, а Халиль — правителем империи, пока не повзрослеет сын. А что же Гульбехар? Ситт-хатун с удовольствием придумает подходящую казнь для албанской шлюхи и ее ублюдка.
Мечты, мечты… Ситт-хатун вздохнула: нет. Суровая и безжалостная реальность рядом, спит в локте от нее. Послушаться Халиля — безумие. Мехмед не забывает обид. Богаз-паша принял лютую смерть.
Но все же как хорошо было бы увидеть сына на троне, занять подобающее место в гареме, не служить больше Мехмеду как последняя шлюха… Ситт-хатун вытерла слезы. Они не помогут. Лишь сама Ситт-хатун способна помочь себе.
ГЛАВА 3
Декабрь 1448 г.
Константинополь
— Объявляю тебя, Дмитрий Драгаш, императором Рима, наследником Цезаря, правителем Константинополя, Селимбрии и Морей! — провозгласил патриарх Мамма.
Его вышитый золотом белый саккос промок насквозь, капли воды сбегали по патриаршему носу. Он перекрестил коленопреклоненного Дмитрия.
— Встань же, император Дмитрий.
Тот встал. Собравшаяся знать закричала, приветствуя — но не слишком радостно. Нотар обещал полтысячи, однако с утра пошел нудный дождь, превративший улицы в болото, а форум Феодосия — в сущую топь. Выйти в непогоду решилось без малого четыре сотни из обещанных пяти — теперь вымокшие до нитки и замерзшие.
— Да здравствует Дмитрий, император Рима! — выкрикнули нестройно пару раз.
Ясно — они уж постараются пробиться в теплоту и сухость Влахернского дворца.
— Молю Господа, дабы одарил меня мудростью править справедливо, и силой, дабы охранить сталью державу, данную Им под мое управление! — провозгласил Дмитрий, завершая церемонию.
Все заспешили к лошадям, патриарх Мамма быстро исчез — не иначе, скорее обсушиться. Как-то оно не так пошло, не таким воображалось. Дмитрию виделись ликующие толпы, высокопарные речи, он сам, император Дмитрий, замерший величественно и живописно под аркой Феодосия… Взамен церемонию провели на скорую руку. Кроме знати, собралась лишь горстка горожан, осмелившихся выбраться под дождь ради скромного зрелища.
За спиной с триумфальной арки стекал настоящий водопад, вода скапливалась на плоской вершине и обрушивалась каскадом. Дождь или нет, а он, Дмитрий, — император!
Слуга подвел за уздцы императорского коня. Дмитрий прыгнул в седло и во главе унылой кавалькады отправился во дворец. Прибыл в настроении донельзя скверном, ворвался в зал аудиенций вместе с толпой знати. Там было темно. Огромные окна закрыты ставнями. К своему удивлению, в неверном свете факелов Дмитрий увидел мать, сидевшую на троне, а рядом с нею — весь двор.
— Сын мой, добро пожаловать! Я ожидала тебя. Жаль, что ты не приехал на похороны брата. Селимбрия, кажется, совсем недалеко?
— Я прибыл, как только узнал о горестной новости, — ответил Дмитрий.
— Конечно. К счастью, ты опередил брата, Константина. Теперь ты не пропустишь коронацию нового императора.
— Мама, вы ошиблись. Короновать должны меня. Наверное, вы уже слышали: меня провозгласили императором сегодня утром.
— В самом деле? — Елена изобразила удивление. — И кто же провозгласил тебя императором?