Чтение онлайн

принесет ему удачу, так ведь тоже бывает в театре. Его товари¬

щам по труппе эта мысль показалась несолидной, и они убедили

его не идти на такой очевидный риск.

Не раз, начиная с 1901 года, встречался Орленев в Ялте и

с Горьким, отношения у них были дружественные, но не такие

сердечные, как с Чеховым. Может быть, сдержанность Горького

объясняется эксцентричностью Орленева в быту и даже в одежде,

вполне невинной и все-таки вызывающей,

к которой надо было

привыкнуть. К тому же он плохо знал Орленева как актера и

многих его ролей не видел вовсе. Нам известен только один отзыв

Горького. Посмотрев осенью 1904 года в Ялте «Карамазовых», он

сказал: «Знаете, Орленев, что меня в вашем Дмитрии поражает:

это соединение ребенка с зверем», после чего добавил, что, если

он действительно собирается ехать с гастролями за границу, ему

нужно обновить труппу, потому что партнеры у него ненадежные

и так можно осрамить Россию7. Подлинность этих приведенных

Орленевым слов не вызывает сомнений, ведь его книга вышла

при жизни Горького; и в этом случае мемуарист полагался не

только на память, но и на свои записи. Так, например, в одном

из старых блокнотов мы находим его диалог с Горьким о новом

театре, каким он запечатлелся в памяти актера: Горький — А ка¬

ково лицо вашего будущего театра? Орленев — Мы все будем хо¬

дить с открытым лицом. В мемуарах этот диалог воспроизведен

в подробном изложении8, с указанием, что он состоялся па квар¬

тире доктора Алексина после того, как Орленев сыграл перед

Горьким свою переделку пьесы Чирикова «Евреи» (за всех уча¬

стников) и рассказал, что задуманный им театр должен быть бес¬

платным, и что аплодисменты в нем будут отменены, и что во

имя духа коллективности на афишах и в программах не будут

называться фамилии актеров *.

Есть несколько упоминаний Орленева и в письмах Горького

той поры. Так, например, в сентябре 1904 года он пишет Леониду

Андрееву из Ялты — о том, что пробует писать о Чехове и пока

у него не получается («не умею я писать об усопших»), о плане

* «Всевозможные мечтания господствовали над всеми моими поступ¬

ками. Я хотел создать группу верующих экстазных людей, чтобы сплотиться

всем духовно и разносить по всему миру жгучую и страстную проповедь

чистейшего искусства... А проза жизни, неудачи рассеивали светлые мысли,

как дым, и колебания овладевали мною вновь», — вспомипал впоследствии

Орленев эту ялтинскую осень 1904 года 9.

покупки газеты «Курьер» с помощью Саввы Морозова, о Марии

Федоровпе Андреевой,

которая служит теперь в рижском театре,

замечая при этом, что, если Андреев пошлет ей «фотофизию свою,

она будет довольна, ибо тебя она зело уважает, и это такой же

факт, как и то, что по лестнице идет ко мне Орленев». Далее мы

читаем: «Здравствуйте!..» — это уже обращение к Орленеву.

«А вы, м’сье, до свидания!» — это к Андрееву. Заканчивается

письмо припиской: «Привидения» сидят рядом со мной, и от них

пахнет перегорелой водкой» 10. Как видите, беспутный актер ос¬

тается беспутным, что не помешает Горькому несколько месяцев

спустя, в декабре 1904 года, обратиться к известному немецкому

режиссеру Рейнхардту с просьбой помочь Орленеву организовать

его берлинские гастроли. Без участия Горького и вмешательства

Рейнхардта снять театр в Берлине в разгар сезона было бы не¬

возможно.

На разные темы беседовали Горький и Орленев — о русско-

японской войне, о смерти Чехова и его месте в русской литера¬

туре, о будущем театра, о пользе и вреде гастролерства, о пьесе

Чирикова, о многом, многом, вплоть до программы вечера в пользу

нуждающихся больных, в котором оба приняли участие (27 сен¬

тября). Почему же в этих беседах они не коснулись игры Орле-

нева в «На дне»? Он ничего о том не сказал, и Горький его не

спросил. Если были бы рецензии, споры, шум вокруг его роли,

Орленев, вероятно, не стерпел бы и как-нибудь высказался.

А если все молчат, зачем ему признавать свою неудачу и де¬

литься сомнениями?

Играть Алексея Ванюшина ему было не очень интересно, по¬

тому что он не мог представить себя в образе этого блудного ку¬

печеского сына, не было такой точки, где бы пересеклись их

судьбы. В противоположность тому роль Актера в «На дне» пона¬

чалу захватила его своей родственностью, он шел к ней по клас¬

сическому канону Станиславского «от себя» — может быть, и его

ждет такая же ранняя и бесславная старость и смерть удавлен-

пика на пустыре. Ведь говорил ему когда-то Николай Тихонович,

что он умрет под забором! А что если это вещие слова? Орленеву

стало жаль себя, он расчувствовался и быстро приготовил эту не¬

многословную и чуть-чуть монотонную роль доверчивого, слабого

духом и сломленного обстоятельствами человека. Вот когда его

нервы действительно пришли в полное расстройство. И только

сыграв несколько спектаклей, он почувствовал, что навязчивая