Орлеан
Шрифт:
— Кларк Гейбл!.. — не успокаивалась Лидка. — «Унесенные ветром» кино… знаешь?
— Терпеть не могу, — признался Белецкий. — Хуже сепсиса и перитонита.
— А мне понравилось, — отрезала Дериглазова. — Я даже была влюблена в этого отпетого мерзавца.
— И у тебя от него были дети, — терпеливо добавил хирург. — В астральном смысле.
Лидка всосала в себя таблетки и как-то успокоилась.
— Нет, детей не было, — совершенно серьезно призналась она.
— Значит, он предохранялся. — Рудольф снова взял в руки злополучную визитку. — Кое-что ясно, —
— И профессия, — поспешила подтвердить Лидка.
— Не знаю. Не уверен. Что нам известно об экзекуторах и инквизиторах? — задал он сам себе философский вопрос. — Инквизитор — это, так сказать, идейный глава… Пахан по-нашему. А экзекутор — всего лишь пешка, исполнитель. Глупый мясник. Точнее, топор в чьих-то невидимых руках. Не более того.
— Но мне от этого не легче, Рудя! — И Лидка опять крепко обняла его.
Он почувствовал, что в глубине ее проснулась нежность. Проснулась, как пушистая кошка: выгнулась дугой, села на задние лапы и умыла передней лапкой свою заспанную мордочку.
Белецкий же был как на иголках, опасаясь, что в ординаторскую войдет кто-нибудь посторонний, не ветеринар в юбке, а строгий и злой, как Высший Судия. Тут-то он и расколет их молотком, словно двойной орех.
— Что он тебе сказал, твой экзекутор?
— Что-то про язык. Как он будет гнить, — проворковала Лидка сонным голосом, потому что вся отдалась своей внутренней кошке.
— Я недавно отравился вареным языком в нашем кафе, — припомнил Рудольф Валентинович некстати. — Но выпил тысячелистника. И ничего. Полегчало. Тебе известно такое растение — лох серебристый?
— Ну?
— Вот это ты, — сказал ей хирург. — Тебя просто развели. Разыграли, как последнюю дуру. Как лоха серебристого.
— Думаешь?
— Не думаю, а уверен.
— Выпиши меня отсюда. — Она взяла его за пухлое колено. — Мне очень страшно.
— Через день, два… Как положено.
— А если он придет ко мне домой?..
Рудольф, натужно зевнув, выключил телевизор:
— Ты не в себе.
— Зато ты… Ты всегда в себе, — сказала она с обидой.
— Не грузи. Иначе я сейчас засну от скуки.
Она вдруг задумалась. Лицо помрачнело и сделалось менее вульгарным, чем раньше, как если б окна в доме, в котором шел веселый праздник, вдруг погасли, оттого что пьяный монтер вырубил все электричество.
— …Какого пола был мой ребенок?
— Мальчик, — ответил он нехотя.
— А скажи, Рудик, всем женщинам, с которыми ты спал, ты делаешь потом аборт?
Он открыл холодильник и вытащил оттуда банку с пивом:
— Хочешь?
Лидка отрицательно покачала головой.
— Не всем, а только тем, кто залетит по неосторожности… Считайте циклы, — прикрикнул он грозно. — Сколько раз говорить? Считайте циклы, считайте циклы… — Нервно дернул кольцо, и банка прорвалась, вылив желтую жижу на пол ординаторской.
— А знаешь, как называется рачок в нашем озере, — пробормотал он, пытаясь справиться с раздражением, — который издает этот скверный
Она побросала в сумку все свои вещи: косметичку, недопитую бутылку «коки», тапочки, прорванные на большом пальце, видавший виды кипятильник, распечатанный стаканчик вечно свежего йогурта, зачерствевший пирожок с капустой из местной столовой. Увидела на белой стене случайного паучка. Машинально хотела его раздавить, уже и палец поднесла, но неожиданно одумалась.
Вышла в пустой коридор. Ее никто не провожал и не встречал. Даже вахтер, сидевший внизу в суровой форме бойца спецназа, ничем не выдал своего восторга от ее независимой походки совершенно свободного человека, потому что спал с открытыми глазами, вяло подсчитывая в уме, что он сможет купить на обещанную прибавку к пенсии — несколько кусков мыла «72 процента», которые он высушивал до красноты в чулане садового домика, две пачки «Геркулеса», несколько коробок спичек, а еще дать дочери взаймы, которая всегда нуждалась в деньгах вне зависимости от того, были ли у нее деньги или нет…
Во дворе больницы стоял запыленный грузовик, в который двое рабочих забрасывали с земли черные целлофановые пакеты.
Они шмякались о днище с каким-то странным звуком, мягко, деликатно, будто их набили тяжелой ватой.
Лидка, как зачарованная, остановилась у грузовика, наблюдая за лихим полетом черных мешков. Ей показалась, что на одном из них она заметила пятна крови.
— Куда везете, мужички?.. — крикнула она сорванным голосом, который выдавал ее лихость и неуязвимость к перипетиям быстротекущей жизни.
— А ты кто такая? — спросили ее.
— Я — мама-жесть, — почему-то сказала парикмахерша.
— Куда, куда… Да на свалку везем, — ответил ей один из рабочих.
— Живое мясо — и на свалку? — ахнула Лидка.
— Какое ж оно живое? Мертвое мясо вроде говядины, — рассудительно ответил ей рабочий. — Но есть отличие. Человечина слегка сластит. Только тебе это не интересно. Потому что ты — мама-жесть.
— Да, — согласилась она. — Я злая. И спрашиваю: почему человечину вы не зароете?
— А собаки? Сколько у нас в городе бродячих собак, знаешь?
— Много, — ответила парикмахерша наобум.
— То-то и оно. Собаки должны что-то жрать?
Она поглядела в лицо рабочего. Это было лицо степняка — загорелое, широкоскулое, с коротким, чуть вздернутым носом.
Обида подкатила к горлу и начала душить внезапными слезами. Жесть покрылась дождем и стала напоминать обыкновенную мочалку.
— Ты моего мертвого ребеночка собакам?! А-а!
— Вот дура-то! Пошутили. Дура-то! — захохотали оба, а один даже стал бить себя по ляжкам от вспыхнувшего, словно бенгальский огонь, восторга.