Чтение онлайн

Дальше произошло то, что всем хорошо известно и многократно описано. Веймарская республика закончила свои дни под звуки парадных маршей, под факельные шествия и при свете полыхающих до небес костров. Лицо фельдмаршала осталось только на марках. А все остальное изменилось до неузнаваемости.

В конце ноября 1932 года Лев отправился в лекционное турне по Турции и Чехословакии. В Стамбуле он выступал в Центре австрийской культуры, и турецкая пресса широко освещала это событие, воздавая выступавшему самые высокие похвалы и особо отмечая его великолепный турецкий. После Стамбула он поехал в Прагу, где прочитал по-немецки лекцию в клубе «Урания» — она называлась «Дух и душа современной России». В газетном объявлении об этой лекции сообщалось, что у выступающего в Вене украли «два чемодана и портфель» и что в том портфеле были «документы и текст лекции».

Возможно, Лев отправился назад, в Вену,

пытаясь разыскать их. Во всяком случае, в скором времени он выступил с лекцией на эту же тему в Австрийской культурной ассоциации в Вене. А дальше, после того как в декабре 1932 года события в Германии начали развиваться непредсказуемо, он «попросту остался там», как написал на полях его полицейского досье негодующий сотрудник Общего совета общественной безопасности. Эрика, ее родители и брат также смогли уехать из Германии в начале 1933 года. Лев пересек границу, предъявив свой нансеновский паспорт, а его тесть с тещей еще смогли воспользоваться обычными германскими документами. Абраму Нусимбауму австрийские власти отказали в визе, и лишь через год он смог присоединиться к своему сыну и родителям его жены: он приехал в Вену через Прагу. В начале 1934 года там появилась и Алиса Шульте, старая бонна-немка Льва, жившая у них в доме в Баку. В Берлине она проживала с 1922 года, однако нам неизвестно, жила ли она у Нусимбаумов. Во всяком случае, когда им пришлось уехать из Германии, Алиса также отправилась за ними следом.

«Существовала даже вероятность, что вандалы из Третьего рейха попытаются как-то эксплуатировать имена таких широко известных “арийских” писателей, как Томас Манн и Герхарт Гауптман (который сегодня подвергается преследованиям), лишь бы обманом заставить человечество поверить в то, что национал-социализм имеет определенное уважение к человеческому духу, — писал Йозеф Рот весной 1933 года в своем эссе “Аутодафе разума”. — А вот мы, писатели еврейского происхождения, в принципе, слава Богу, свободны от искушения оказаться на стороне варваров, в любом смысле слова… Даже если бы в наших рядах и нашелся предатель, который, по причине личных амбиций, глупости или слепоты, хотел пойти на позорное примирение с разрушителями Европы, он не смог бы этого сделать! Эта “азиатская” и “восточная” кровь, которую нам ставят в вину нынешние правители Германского рейха, совершенно точно не позволит нам дезертировать из благородных рядов европейской армии».

Казалось, и для Льва Нусимбаума все должно было быть столь же определенно и ясно: его особый бренд «восточного человека» должен был бы защитить его от любых контактов с новыми варварами в Берлине. Однако у Льва Нусимбаума ничто не бывало определенным и ясным.

Несмотря на всеобщий восторг, связанный с объявленным наступлением нового, «тысячелетнего рейха», кое-кто нашел время вспомнить свои старые обиды. И Курт Цимке, сотрудник германского Министерства иностранных дел, некогда получивший жалобу на Льва, направленную в министерство группой антисемитов, националистов-мусульман и армейских офицеров, отнюдь не забыл про этого Эсад-бея. Он открыл дело, когда были получены первые жалобы на него, и следил за судьбой этого подозрительного типа целых три года, причем совершенно бесплатно, из любви к искусству.

Теперь же, когда к власти пришло правительство, желавшее знать все о евреях, скрывавших свое происхождение, Цимке передал дело в новое Министерство пропаганды под руководством доктора Геббельса, призвав его что-то предпринять, чтобы прекратить «лживые фабрикации этого исключительно плодовитого еврея». Цимке был особенно возмущен тем, что Министерство пропаганды Третьего рейха включило книги Лео Нусимбаума в список книг, озаглавленный «Прекрасные книги для немецких умов».

Министерство Геббельса ответило сдержанным письмом, в целом поддержав труды Эсад-бея, особенно его последние книги, в которых он разоблачал дьявольскую сущность коммунистической империи. У них не было данных о том, что Эсад-бей — еврей, поэтому не было и причины начинать преследование этого автора. Во всяком случае, было «сомнительно», что автор имел какое-то отношение к «еврейскому племени».

Цимке был взбешен. Как так? Ведь достаточно взять любой «антисемитский словарь» в любой публичной библиотеке! В Германии и Австрии с 1890 года ежегодно публиковались подобные издания. Например, в «Сигилла вери» [140] выпуска 1931 года можно было найти имя Эсад-бея, с отсылкой на статью «Нуссенбаум (Нуссимбаум, Ноусимбаум)», где значилось лишь одно слово — Geschichtsschwindler, то есть «мошенник, пишущий лживые истории».

Однако новое нацистское Министерство пропаганды, по-видимому, не сочло необходимым обратиться к стандартному антисемитскому

словарю. Эсад-бей вскоре получил новые членские билеты Союза германских писателей Третьего рейха и Литературной палаты Третьего рейха — это было обязательным условием для публикации книг или статей в годы Третьего рейха. Понадобилось еще два года, прежде чем нацистская бюрократия приняла к сведению тот факт, что Эсад-бей был евреем.

Эсад-бей ненавидит революции. Один за другим политические перевороты лишили этого человека его родины, заставили бежать из всех тех стран, где он пытался устроить свою жизнь, завести домашний очаг. Пережив террор русской революции, он ненавидит большевиков, поскольку они обобществили нефтяные прииски его отца и отобрали у него фамильную виллу в Баку, чтобы устроить там штаб-квартиру Сталина. Став жертвой террора в Германии, он ненавидит нацистов, поскольку они разорили его берлинского издателя и — нанеся ему еще большую травму — сожгли его книги о России, не сообразив, что он писал их против большевиков, а не выступая в их поддержку.

Однако Мохаммед Эсад-бей, как ни странно, преуспевает именно благодаря преследованиям, которым подвергается.

Так начиналась статья о Льве Нусимбауме, напечатанная в газете «Нью-Йорк геральд трибьюн» в воскресном номере 16 декабря 1934 года. В центре страницы была помещена крупная фотография Льва в облачении кавказского горца. На ней он несколько полнее, чем на берлинских фотографиях, видимо, сыграла свою роль жизнь в высшем обществе, в лоне состоятельной семьи Лёвендаль. Корреспондента газеты явно поразил «восточный облик» Эсад-бея. Дальше в статье безо всякого перехода повествовалось о некоторых приключениях Льва, о его различных паспортах, о часто возникавших проблемах с полицией и неожиданно и счастливо разрешавшихся инцидентах — все это явно было рассказано самим писателем за коктейлями или за кофе. «Когда он выходит из своего буддистско-мечтательного состояния, которое его супруга называет просто ленью, — продолжал репортер, — он, облизнув губы, откидывается в кресле и начинает рассказывать очередную историю, короче говоря, проявляет себя настоящим последователем того племени, откуда была родом и Шехерезада». Здесь, пожалуй, можно усмотреть первый намек на сложности в их семейной жизни.

Репортер изобразил Льва мусульманином, хотя и не соблюдающим каноны ислама: «У него нет молитвенного коврика; он не обращает свое лицо к Мекке, когда молится, ест свинину и пьет вино; однако когда он женился в Берлине, то не стал переходить в другую веру». Кстати, германский чиновник, совершавший церемонию бракосочетания, сказал Эрике: «Я обязан предупредить вас, что этот человек может в любой момент отправиться в мусульманскую страну и там жениться еще на трех женщинах». На что Эрика отвечала, что готова рискнуть. Однако в целом в газете была дана картина счастливого супружества и, кроме того, статья заверяла читателей, что «Эсад-бей — самый моногамный мусульманин за пределами Новой Турции Кемаля-паши. И он, как всякий человек Запада, гордится своей женой, у которой великолепная, стройная фигура».

Весной 1933 года Лев и Эрика поехали в Италию, в Рапалло, где писатель выступал с чтением своих произведений, причем среди присутствующих был не только Стефан Цвейг, но и, как оказалось значительно позже, Пима Андреэ. По прошествии многих лет Пима писала ему, что у нее остались в памяти и этот вечер, и они с женой. Ей запомнилось, что в их отношении друг к другу чувствовалась Zweieinsamkeit, — это удивительное немецкое слово можно перевести так: «благодатное одиночество вдвоем».

«Вечный медовый месяц — вот как Эсад определяет свой идеал жизни писателя», — бодро настрочил репортер из «Нью-Йорк геральд трибьюн», а дальше описал, как за последние два года (по-видимому, это 1933 и 1934 годы) Лев и Эрика во время своего длительного свадебного путешествия побывали в Италии, Швейцарии, Испании, Австрии и в Нью-Йорке.