Орфей
Шрифт:
Он заставил себя не думать об этом больше Потирая скулу, прошел по дорожке, которую Игорь называл Главной аллеей. Щели между плитами проросли буйной травой и мхом, кусты свешивали давно не стриженные ветки. Поперек лежала в зажелтевшей хвое сосна. Дорожка казалась очень узкой. Надо иметь воображение для такого названия. "Л-литера-тор", - подумал Гордеев. Скула у него распухала.
Ударило сразу два выстрела пытающихся забросить на Территорию газовые шашки. Преграда над стеной ответила гулким звоном. Михаил направился к столовой. Ему, в общем, все равно было - куда. Кончики пальцев уже начинали светиться.
Обойдя
– Вот так-то вернее, - сказал он под нос.
Вновь сдвоенный удар, вновь гул. Почти прямо над зданием столовой разлетелись, брызнули две газовые шашки, повисли в небе шрапнельными разрывами, потекли по невидимой преграде вниз. Гордееву не понравилась пассивность осаждающих. Они там будто пугали, а не хотели на самом-то деле проникнуть в Крольчатник. Михаил мог себе представить возможности людей с той стороны стен и как бы это выглядело. Возведенный над Крольчатником вытянутый купол сверхсил мог весь бы окутаться огнем и дымом. Если представлять графически, он, незримый, имел форму узкой вытянутой слезинки, заостренной с обеих концов, сходящихся, по счислению, принятому здесь, километром выше и километром под поверхностью.
Еще удар, еще гул. Тактика не нравилась, но была понятна.
идите идите не бойтесь вам не будет там зла
По крайней мере, непосредственно у выхода. Гордеев в который раз пожалел, что не смог дождаться решительной девушки Инны Аркадьевны. Стража этого Мира. Данной этого Мира части. Она необходима была, чтобы отправить Игоря совершенно точно. Они совместили бы свои усилия, она - Страж, и он Перевозчик. Цербер и Харон. Теперь же оставалась предельно малая, но действительная вероятность, что события там, за Рекой, пойдут не как следует. Что появится и помешает какой-то новый фактор.
Гордеев обходил Территорию. Физически он еще никогда не бывал здесь. Вновь попалась на глаза поваленная могучая сосна. Земля осыпалась со вставших торчком корней. "Как он тут наворотил все-таки".
Перевозчику не дано заглядывать вперед, но он чувствовал, что вид этих разметанных безветренным ураганом сосен в Крольчатнике имеет глубокий предостерегающий смысл. Похожее ощущение он испытал, рассматривая окна и крыши плавящейся в жаре Москвы. "Пока, - подумал он, - только в Крольчатнике Но это пока..." И подумал, что все-таки как хорошо, что успел с Игорем. Пальцы вновь потянулись к ноющей скуле, губы раздвинулись в улыбке. Свечение струилось и от корней светлых волос.
– Не могу!
– раздался по другую сторону кустов пронзительный женский голос.
– Я не могу терпеть больше! Семен, сделай что-нибудь!
Гордеев торопливо подался в глубь куста. Маленькая смуглая женщина выбежала на дорожку. Она стаскивала руками голову, глаза ее были зажмурены в страдании, меж пальцев зажаты очки.
– Семен! Ну где же ты? Помоги мне!
Следом вывалился худой, кадыкастый, с огромным носом. Его качнуло, он с видимым усилием принял вертикальное положение. Перевозчику слышно было, как он скрипнул зубами.
–
– Обнял за талию с выбившейся из джинсов кофточкой. Лучше пойдем, этого не выдержать.
– Я не могу, я боюсь. Что это? Ведь за Ворота нельзя. Как мы пойдем?
– Как ты раньше выходила.
– Я не помню как. Я все вспоминала только потом, тут. А ты? У тебя бывало, как сейчас? Больно как, Господи...
– Я и не выходил ни разу.
– Почему мы должны идти? За что нам?
– Не спрашивай лучше.
Они обнялись и, пошатываясь, очень быстро ушли за поворот тропки, выложенной плитами. Михаил почувствовал запах близкого горьковатого дыма. Блестящие глянцевые листья кустарника, которых он касался, сворачивались в трубочки и вспыхивали.
Их уже никого не было возле Ворот. Все, не в состоянии вытерпеть наведенное им беспокойство, тревогу, вырастающую в физиологическое ощущение ужаса, покинули свою Территорию. Необходимо было, чтобы они это сделали быстро. Перевозчик сожалел, что ему пришлось поступить так.
Зато здесь хорошо были слышны звуки из-за стен. Там скопились люди, техника, Перевозчик знал, но его не интересовали подробности. Он коснулся стыка калитки, провел по нему сверху вниз. Сквозь кожу рисовались пылающие вены и сухожилия. Белым горели кости. "Каких трудов стоило добиться, чтобы поставили такие двери. Разбаловались тут все. Исполнители. Раньше-то небось лучше было: приказ - выполнять, без рассуждений. Смешно, о чем думаю. Но с Территорией я угадал. Кто бы мог подумать, что так необходимый этому Миру окажется в нем Певцом".
Этот выстрел пришелся почти по-над самыми Воротами. Газовый пакет лопнул прямо перед глазами Михаила. Бурлил, растекался, сползал. Звон ударил по перепонкам.
Трава вокруг светящегося человека дымилась, чернела. Михаил выдернул из внутреннего кармана тяжелые четки, сжал в кулаке. Парнишка на Манеже в Москве, конечно, не мог разглядеть их, а разглядев, вряд ли бы понял. С зернами из червонного золота, они являлись точной копией построения молитвенных четок "мала". Перевозчику требовался только металл. Человек Михаил Александрович Гордеев предпочитал и в случае утилитарного применения находить искусные формы.
Одежда вспыхнула, слетела пеплом. Плоть стала одним прозрачным сиянием. Перстни, четки, свалившийся к ногам портсигар вскипели и брызнули, испаряясь; бриллианты с крышки портсигара сгорели гораздо раньше.
За миг до того, как превратиться в свет, Перевозчик подумал, с каким бы удивлением в бывшем его Мире узнали настоящую причину необъяснимой
привлекательности тяжелого желтого металла. Чувства, которое нельзя выразить, но которое испытывал каждый, дотрагивавшийся до него.
А потом в периметре стен Крольчатника взвился серебристый беззвучный столб, и кокон, исключавший этот кусочек из всего остального Мира, исчез.
Два "уазика", автобус, мини-вэн с охраной и рычащий сзади БТР возвращались колонной по степи, потерявшей сочный зеленый цвет под белым солнцем. Инна Старцева ожидала, что ее запихнут в машину с решеткой, но то ли такой не оказалось, то ли еще что. Ее только посадили в автобус отдельно, на переднем сиденье, и напротив и рядом устроились два десантника. Один все жевал резинку. Остальные в автобусе сидели сзади, вместе, без конвойных.